«ЕГОРУШКА»

Егор был бандитом. Брутальным, дерзким мачо. Суровым  мужиком, не терпящим компромиссов. Он сломал судьбу не одному человеку. Его боялись, перед ним трепетали, им пугали и ему отдавали последнее, только стоило ему посмотреть на несчастных. Но он никак не думал, что однажды его жизнь будет зависеть от пятерых детей, к тому же он будет их бояться и не знать, как с ними справиться, после того, как они набросились на него, скрутили его, спеленали и лишили свободы, сковав ноги цепями. Глупые, ничтожные дети.

Эта книга о том, как пятеро детей и подростков стойко сопротивляются влиянию отвратительного и опасного незнакомого мужика, в конечном итоге вступая с ним в схватку не на жизнь, а насмерть. Или, иначе говоря, в книге рассматривается вопрос, под воздействием чего ломается психика человека в его юные годы. Материал подан в увлекательной форме, через страшную историю, случившуюся с пятью детьми в глухой деревне.

Родился ты на свет божий, под солнышко высокое. Играешь ты в своё удовольствие в песочнице, мечтаешь, как станешь пожарником, чтобы смело бросаться в огонь, спасая людей, или о том, как станешь бизнесменом и будешь строить большие и красивые дома и магазины, приумножая своё богатство каждодневным честным трудом, принося людям пользу и радость. Но тут выскакивает из близких кустов некий мужик. Он топчет твои песочные постройки. Он поднимает тебя на воздух, беря за грудки как щеночка, и дышит в твоё лицо перегаром, и изрыгает он проклятия, сердясь на то, что ты такой молодой, что ты можешь радоваться цветочкам, что всё у тебя впереди — есть у тебя время, чтобы успеть выбрать, как

прожить жизнь. У него же давно всё осталось позади. И мечты не сбылись. И теперь гонится за ним свора злобных псов, мечтая кусать и терзать его. Ничего не изменить мужику. Остаётся только уносить ноги и скрываться от наказания за былые грехи. Надежда у него лишь на вот таких сопливых юнцов как ты, которых он очарует и обведёт вокруг пальца, суля подарки и великие блага, чтобы использовать для своей выгоды. Юнец очень скоро соблазнится и оступится, совершив, что-то плохое, а он набросится на него тут же, как коршун, пугая разоблачением и требуя скрыть свой проступок — замести следы. И юнец согласится — ты согласишься. И в тот же момент ты станешь таким же, как этот загнанный в угол мужик. Круг замкнётся. Всё повторится, только теперь уже ты будешь искать жертву, чтобы жить самому как можно дольше в счастье.

Здесь собраны лучшие, но далеко не все, что есть на просторах Интернета, варианты для удобного чтения и получения в личное пользование книги «Егорушка».

Читать книгу на

AndreyKuts.ru

Доступно 72% текста!

Поддержать автора и получить от него книгу как подарок в электронном виде или её печатную версию с автографом на

AndreyKuts.ru

Читалка №1  на

Litres.ru

Там же  можно сделать покупку.

Доступно 25% текста.

 

Читалка №2 — на

GoogleBooks

Адаптивный формат отображения: меняются в ручном режиме — размер шрифта, плотность строк, количество страниц на экране. Будет на 40 руб. дороже, чем на ЛитРес или Ozon.ru.

Читалка №3 и лучшая! цена на печатную книгу в мягкой обложке — на

Ridero.ru

Там же можно купить и электронный вариант книги.

 

Если кому-то привычнее иметь дело с Ozon.ru для совершения покупок, тогда вам сюда:  печатная версия книги — на

Ozon.ru

— будет где-то на 185 руб. дороже чем на Ridero.

 

                               

Цитаты

— Э, паря! — воскликнул Костя. — Я тебе ничего больше не скажу! Я так погляжу, ты — парень бравый: ещё чего доброго вздумаешь помогать мне — пойдёшь добывать мои пожитки и документики. И сцапают тебя, и выведают, где я сижу! Тогда, ох, плохо мне будет, ох, плохо!

 

«Мерзость какая, — подумал Бориска про его ухмылку. — Но помочь мужику надо. Не виноват он, что такой не… презентабельный, что ли? Я же не вошь. Я понимаю».

Бобёр опрокинулся набок, опёр голову на руку, и продолжал улыбаться, провожая взглядом неуверенно уходящего, часто оглядывающегося мальчика.

 

Борис срывался на бег. Потом одумывался, шикал на себя, образумливал. И возвращался к быстрому шагу, но не оборачивался, чтобы проверить пугающее предположение.

Бориску поглотила сочная зелёная кукуруза. Солнце плыло высоко в небе и жгло соломенную макушку мальчика. Кукурузные верхушки колыхались, обозначая его путь. Лист шуршал. Слежалая земля кидала под ноги сухие комья.

 

…Всё было прекрасно. Она, как повелось в это лето, шла по просёлку, вдоль рядов высоченной кукурузы, что шепталась лёгким шорохом под дуновением ветра, живя своей таинственной душной жизнью. И Любочка подпевала ей тоненьким голоском.

Ослепительный июльский день ликовал, брызжа скупыми, но радостными красками. Ласточки кружили под самым солнышком. В сорняках прыгали кузнечики, порхали бабочки.

До ужаса самостоятельная, деловитая Любочка тихонько напевала о василёчках-цветочках, собирала ромашки и плела из них венок. Она отстранённо улыбалась миру, трогала травинки, жмурилась небу.

Позади что-то заскрежетало.

— А?! — девочка вынырнула из своего мирка. — Мама?

— Мама! Мама! — звонко закричала она, вскакивая на ноги и вертя головой.

— Чего орёшь, шмакодявка? — было ей в ответ.

Грубый, трескучий мужской голос потряс Любочку.

Она выпучила глазёнки и тут же отскочила от бурой руки, выпавшей из шалаша.

От страха Любочка так сильно сжала пальцы в кулачок, что смяла почти готовую куколку-великаншу.

Из шалаша появился, выползая на свет божий, подслеповато щура опухшие глаза, неизвестный мужчина.

Вдруг из кукурузы прямо перед ней вынырнуло страшное, почему-то кудлатое лицо карлика, шибко напоминающее морду макаки. Оно дыхнуло смрадом и прошипело:

— Ты кричишь или поёшь, сладкая?

Макака противно захихикала.

 

 

 

— Отстань, отстань, противный, — закричала Любочка. — Я не хотела. Я шла. Я заблудилась.

Мужчина ощерился, навис над ней. Его глаза были глубоки и темны. Из его рта с никогда не чищенными сгнившими зубами дурно пахло.

Существо (мужчина или макака?) уж было хотело броситься на Любочку, но увидало её решимость и завертело головой, осматривая её, задвигало ноздрями, обнюхивая её. Оно заскулило и оплыло мордой-лицом, сделавшись трусливой, жалкой тварью. Оно согбилось, опустило длинные руки, собираясь ускакать на четырёх конечностях. Любочка тут же схватила его за откуда ни возьмись появившийся длинный хвост и возликовала:

— Ага! Попался, мерзкий ублюдок. Теперь ты за всё ответишь, всё мне расскажешь…

Подлое мерзкое существо заверещало так громко и так противно, что земля заходила ходуном, кукуруза закачалась, зашелестела, а у девочки заломило уши, отчего в голове заплескалось раскалённое железо.

Любочка провалилась в черноту.

Митрофан скачет по пустынной дороге. Он видит седого старца в исподней рубахе: то ли блаженного, то ли скорбящего. Он излишне смело бросается вперёд и в брюхо его каурой кобылы впивается длинный ржавый нож. Кобылица голосит всё одно, что баба в муках, и валится набок. Митрофана давит многопудовая туша. Он лежит ни жив ни мёртв, с вывернутой под нелепым углом ногой и почему-то задыхается.

 

Она прикрыла глаза и побежала к трапу.

«Скорее, скорее! Не останавливайся, никому не отвечай, никого не замечай. Беги, беги!»

цок… цок… цок…

Катя захлопнула дверь каюты, заперлась и опрокинулась на кровать, позабыв раздеться.

Её тут же обнял сон.

Она протёрла глаза, встряхнула головой, чтобы убрать с лица мокрые волосы, и обомлела: перед ней возвышались, плотно обступая, пираты — исковерканные шрамами и болезнями беззубые рожи!

Катя была без шляпки, её мокрое платье бесстыже прилипло к телу, туфли где-то слетели и напоказ выставились кружевные штанишки.

Она подобрала ноги, поправила платье, укрывая даже кончики пальцев стоп в беленьких носочках, и, обхватив всё это богатство руками, зажалась. Она сидела и пялилась на залитую кровью палубу.

 

— Ха, девочка! — воскликнул капитан. — Так те пожилые дама и господин твои родители? Сожалею, но все они за бортом, кормят акул! — Капитан остановился и обратился к подчинённым, шныряющим на шхуне: — Давайте быстрее, олухи. Пора делать ноги. Шхуну — на дно! Спалить, ко всем чертям!

Капитан стоит у штурвала. Он смотрит на неё. Он улыбается. Она улыбается в ответ. Капитан складывает губы сердечком, приглашая к поцелую, — Катя очарована. Она тянется к его губам. Она не замечает, как поднимается с кресел, как идёт… губы капитана увеличиваются… они большие, обветренные, влажные… они всё ближе, они манят…

 

 

Когда над полем поднялись языки пламени, Ушаков стоял возле машины, отряхивая брюки от какой-то липкой, цепкой травы.

— Что такое? — закричал он, но тут же сообразил, что это может помочь.

Но, огонь! Не будет ли худо? Ведь где-то там, в поле, среди кукурузы — его любимая женщина и ненавистный, но ребёнок.

Утро было свежее и ясное. Солнце ласкалось теплом, обещая жаркий день.

Легко, воздушно, как маленькое пушистое облачко или кристально чистый ветерок, Катя выбежала на покосившееся, рассохшееся крылечко в дырявой длиннополой ночнушке и спустилась, босоногой озорницей, в мокроту росы, блестящую на травинках запущенного, неопрятного двора. Она нашла на неухоженной грядке молоденький пупырчатый огурчик и радостно похрустела им, с любопытством и довольством наблюдая приветливый тихий мир.

В затхлой избе сотрясая бревенчатые стены, храпела её бабуля Евдокия, вечно хандрящая, недовольная старушка, не отказывающая себе в удовольствии припасть к чарке с вонючей, едкой водицей, которая тем лучше, чем больше в ней градус и крепче, непередаваемей аромат.

Но тут, в довершении всего, вместо одного пацана, пусть и вполне взрослого, припёрлось к его шалашу аж целых три новых любопытных ребёнка. И среди них оказалась ещё одна девочка. На этот раз вполне взрослая девочка, подошедшая к поре созревания.

Двое новых ребят, плюс одна девочка — это хуже прежнего!

 

Ему всё чудились овчарки. Они рыскали на длинных поводках. Они жарко дышали и неудержимо рвались вперёд. Они подвизгивали и срывались на лай, и рычали. Они бежали, а высокая трава — кукуруза? — мельтешила, шурша. Он тоже бежал, задыхаясь, выбившись из сил, падая и поднимаясь, бежал и не верил в свой успех.

Бобров часто дышал, просыпаясь тогда в ужасе. Он таращился в небо, утопая в нём, проваливаясь в густоту звёзд, кружась вместе с ними, и долго, как ему казалось, всякий раз соображал: он кричал только во сне или тот его крик был реальным и вырывался в ночь, летя над кукурузным полем? Уносясь к деревушке. Только не это!

Он приподнимался, озирался, всматриваясь в близкие, обступившие его заросли кукурузы, но слышал лишь звон и шорох свершаемой бурной жизни полчищ насекомых.

 

 

Недоверие — заразная и упёртая штука: единожды подхватив его, не излечишься за век.

Около девяти часов утра солнце приятно припекало мужчину, развалившегося на подстилке из листьев кукурузы, на половину высунувшегося из хлипкого шалашика и чему-то улыбающегося во сне. Над ним молчаливо, плечом к плечу, с узелками и сумками в руках, стояло пятеро детей. Самой младшей из них было всего каких-то пять годков.

 

 

Султан недолго размышлял, кому поручить щекотливое мероприятие: тот, кто поручился за Жору, кто приблизил его, настоял на том, что Жоре можно доверять серьёзные дела, тот пускай и отвечает. Костыль был призван под строгие очи Султана и облечён задачей: поручить Жоре один вопросик, по исполнении которого, тот не должен уйти живым.

Барсук тоже ничего не понимал. Он молча смотрел на вершимую несправедливость, предполагая, что дни, отпущенные «молочным щенятам», истекли — больше они не нужны. А он? Что с ним, с Жорой? Если так решил сам Султан, если он должен принять смерть от руки друга… что же… так тому и быть… наверное.

 

Шёл он пять дней. Два раза, понукаемый голодом, Жора заглядывал в деревенские магазинчики, и снова возвращался в лес. Он не знал, сколько ещё надо идти, чтобы немного успокоиться, поверив, что погоня потеряла его след. Сколько он выдержит? Ему надо где-то затаиться, где-то осесть! Но где, как?

— Буханка хлеба, — продолжал Жора. — Не меньше кило колбасы. Плавленые сырки. Пять штук. Десять коробков спичек. Рыбные консервы. Четыре банки. Зелёный лучок. Ух-ты! Селёдка! Вы меня балуете, ребятки-ребятушки! Да к тому же откормите, как хряка на убой!

 

От неожиданности и брезгливости Саша резко оттолкнул его от себя. Барсук с хрюканьем опрокинулся на спину и громко стукнулся головой об пол. Саша в тот же миг схватил свою кружку с недопитым пивом, подскочил к товарищу и со всего маха расколол её о его голову. Последовал короткий звук — что-то хрустнуло и звонко лопнуло. Полетели брызги пива и стекла, а половину лица Барсука залило чем-то алым.

— А порезал я, помучил, много люда разного — и на нары усадили, удалу-головушку. День в кручине потомился и пустил я кровушку: продырявил пёрышком, я чужое горлышко! Ах, малина сладкая: деньги, водка, карты, бабы — тяжелы чужи-карманы. Дрянь подружку мне подводит, помогает — раздвигает ноженьки. Эхма! ЭЭЭээээ-гггггэээ-гЭ!…..

Ребята послушали-послушали, посмотрели на ошарашенную, но мало что соображающую в происходящем Любочку, давно забившуюся за первые ряды кукурузы, да и заткнули Жоре, как тот и предсказывал, его поганый рот.

Стало необычайно тихо.

Саша отпрянул, лихорадочно заработав руками и ногами, силясь отплыть от него, податься подальше, прочь, в море.

Жора держал руки под водой, и было очевидно, что он продолжает удерживать женщину.

Жора лыбился.

— Куда же ты, мой мальчик, плывёшь? — выкрикнул он. — Ведь мы с тобой так хорошо ладили. Мы же с тобой одной крови: ты да я. Помоги мне. Сюда. Плыви сюда. Помоги. Куда тебе бежать? Там же — только море, одна вода, кругом вода.

— С кем краля якшается, с кем знается, кому милости оказывает, кого ласкает, по ком вздыхает да слёзы льёт в подушку? — нараспев, со склизкой, масляной улыбочкой спрашивал дядя Серёжа у Кати, сидя за покрытым клеёнкой столом, который украшали: початая бутылка водки, три гранённых рюмочки, раскрошившиеся ломти хлеба, блюдца с соленьями и две банки бычков в томате. — Кому глазки строишь, перед кем подол задираешь?.. Ты мне вот что скажи, божий одуванчик, кто тебе нравится больше? Деловой и богатый Бориска, щуплый и смурной очкарик Митька или пучеглазый хряк Сашка? А?.. А может, ты кого-то приглядела в селе? Ты скажи, я там всех знаю. Пойду к его родичам и замолвлю за тебя доброе словечко. Ты ведь мне теперь всё одно, что родная дочь. Глядишь, сыграем свадебку… Гэ-гэ-гэ…

Девочка уснула, и ей виделось только одно: она — в драной одежде, грязная, с перепутанными волосами, вдрызг пьяная, опустившаяся — мерзкая! — женщина, посещающая какие-то вонючие забегаловки, продающая себя даже не за грош, а за гадкое пойло!.. и нет у неё никакого будущего, и нет ей прощения — ни от людей, а от себя самой: ни один кран с горячей водой, ни один кусок мыла в целом свете, ни одна пенная ванна не в силах отмыть её от тех слоёв грязи, что прилипли к ней за долгие годы жизни в навозной куче. Шалава она. Шалава.

Жора нашёл себя в шестом часу утра в каком-то странном маленьком помещении. Через дыру в одной из стен, — видимо, то был вход, — лился тусклый серый свет. Что-то капало с крыши.

— Блю-м… блю-м.

Жора долго не мог пошевелиться, не ощущая своего тела. Губы у него ссохлись, нёбо и язык были шершавы, как наждачная бумага. Тягучая слюна, как протухший кисель, обляпала весь рот. Голова трещала и пухла. Перед сухими глазами, которые щипал воздух, стлался туман.

— Ещё одной такой ночи я не переживу! — сокрушался Жора, в один приём опорожнив бутылку на треть. — А ночь, судя по всему, именно такой и будет. Если бы просто холод и мокрота… Но ведь в таких условиях невозможно спать!.. Всё это во мне будит отчаяние и злость. Зло-О-ость! — Он поднял кулаки, затряс ими. — Гнетущие мысли лезут, ползут… ползут!.. ко мне в бошку. — Он стал пальцами выковыривать то, что проникло в его голову. На правом виске показалась капля крови. — Депрессия… у меня начинается депрессия… Стресс, непереносимый стресс. Я сойду с ума! — Он обхватил голову, закачался. — У меня, детки… детки вы мои милые, у меня не хватит сил противиться этой поганой реальности. — Он посмотрел на пять пар настороженных глаз. — И я пущусь во все тяжкие, — сообщил он буднично.

Когда на Жору навалились дети, как на Гулливера лилипуты, с него схлынула вся злоба, потому что по пьяни ему показалось это действо забавным. Жора искренне рассмеялся. Он расслабил мышцы, позволяя делать с собою всё, что им заблагорассудится.

 

Жора, не поворачивая головы, не открывая глаз, реагируя на шелест, с напряжением разлепил пересохшие губы и сказал:

— Развязывайте, ребятки, поскорее. Рук-ног не чувствую, а раны болят. Я всё хорошо понял — буду покладистым.

В стены домов толкался ветер, сверкали молнии, небо урчало, но дождя не было. Ночь была тёмной: ни одного огня не горело в деревушке. Выли и брехали сельские или бродячие собаки, неведомо зачем прибежавшие в Тумачи. Было жутко и грустно.

День кончился.

Бориска уснул за минуту до того, как на далёких курантах Спасской башни Московского Кремля пробило полночь. Уснул в привычном для себя одиночестве, под треск поленьев в печи, думая о куда-то запропастившемся отце.

 

Но чем темпераментнее он двигался, тем сильнее давил тростью на горло Митя.

От боли и невозможности сделать толковый вдох, Жора сдался:  не сводя глаз со своего мучителя, он присмирел. Митя ослабил давление на горло — Жора задышал.

И, за чрезмерное усердие в своей забаве, получил он тростью по голове — подарок от Мити.

Удар был не сильным, но достаточным, чтобы отучить Жору от дальнейших попыток затеять свару.

— Ты, Спирька, теперь будешь у меня на особом счету, — процедил Жора, обернувшись к Мите, который и без того был насмерть перепуган своим спонтанным поступком.

Бориска дёрнул поводок. Из-под Жоры ушла нога. Жора рухнул на колено.

— Поговори у меня, — сказал мальчик.

 

— Не знаю, — понуро отозвался Жора. — Но я тебя съем, щеночек-цып-цып-цып!

— Я — либо щенок, либо цыпа, — подсказал Бориска. — Ты определись с этим, Жора.

— Я определюсь, не беспокойся. Я определюсь…

Такими словами Бориска нагнал на своих товарищей уйму жути… дети утопали в густой высокой кукурузе, что не позволяло косым лучам солнца падать на них — они были облиты плотным сумраком… такое количество жути нагнал на них Бориска, что они уже хотели лишь одного: поскорее добраться до своих домов, чтобы укрыться под надёжной крышей, за надёжными стенами, окунуться в свет электрических ламп.

— Но такому не бывать! Давайте! — сказал Бориска, отсылая их в Тумачи, и пропал в кукурузе.

Преодолевая остаток пути, Катя с Митей не чувствовали ног. Они тащили за собой Любочку, не особо понимающую, что такое случилось, чтобы сломя голову пробираться через поле. А за ними поспешал Саша, понимающий, почему торопятся Катя с Митей, — но сам он был в мыслях с Бориской: он за него очень волновался.

Тумачи были темны и тихи. За окном, как и в избе, ночь без остатка сожрала весь окаянный и прекрасный мир. Даже луна куда-то подевалась… И сверчок, живущий за печкой, и жук-короед, точивший, усердно и кропотливо превращавший потолочную балку в труху, молчали. Молчали и дети, стыдясь собственного страха и оберегая покой друга: «Пускай он видит по-праздничному яркие сны, а я стану его сторожить». Катя лежала смирнёхонько. Бориска задрёмывал, но тут же начинало мерещиться ему, что к дому подкрадывается Жора — он намотал на руки длинные цепи, чтобы они не роняли в уснувший мир звона и бряцанья, он умелой, натренированной рукой, легко открывает дверной замок и входит… Бориска распахивал глаза, тяжело дышал и смотрел в едва различимый белый потолок, с натугой припоминая и с трудом начиная всё твёрже понимать, что замок у него не один, что ещё имеется надёжный засов и скрипучая дверная защёлка, которую тоже надо задействовать, повернув ручку книзу, чтобы открыть дверь.

Бренча цепями, он поднялся, как только услышал нежный шелест листвы. К нему кто-то шёл. И этот кто-то, если судить по производимому шуму, был один и невеликого роста.

«Кто это? Собака? Ошалелая дура овца?» — «Или ребёнок? Ко мне всё ходят одни только дети…» — «Маленький или напуганный… потому так крадётся. Но тогда зачем идёт один? Может, это маленькая росточком Катя? Или… или Любочка!»

Она стояла и смотрела на него из-за трёх рядов кукурузы. Он её сразу не заметил — так она была мала.

— Любочка! Ко мне пришла Любочка. Навестить пришла? Молодец, деточка. Что же ты встала? Проходи. Располагайся с удобством. Чай не в гостях. Чай для тебя это такой же дом родной, что и для меня. — Жора говорил это и приводил себя в порядок, чтобы не спугнуть ребёнка: надевал и застёгивал рубашку, приглаживал волосы.

— Тогда иди сюда… иди, деточка…

Любочка вяло двинулась к Жоре, который приманивал её улыбкой и широкими жестами, словно собираясь согреть дитя в объятиях. В объятиях, которых так недоставало Любочке.

Маленький шаг. Ещё шаг. Вот уже труба с цепью позади, — а цепь змеится стёжкой к распахнувшему объятия Жоре. Жора неуклюже поднимается… находит зажатую между пальцев дымящуюся сигарету, отшвыривает её и снова распахивает объятия, улыбаясь ещё шире, ещё слаще… Жора уже нависает над девочкой — он увеличился в размерах, он большой, он высокий, а она маленькая, хрупкая, ломкая… Жора манит ладонями: «Ближе, ещё ближе…» Они затягивают, они прельщают — Любочка падает в обруч, созданный руками Жоры, чувствует, как прижимается к его животу…

Когда Бориска проверил крепление цепей к трубам и стал уходить, Жора прорычал:

— Ты, щенок, будешь корчиться у меня в муках! Запомни мои слова.

Бориска не отреагировал на эту угрозу — его без колебаний и возражений поглотили ночь и кукуруза. Шуршали ночные бабочки. Трещали насекомые. Нет-нет да пищала полевая мышь. И грустно, тяжко ухал филин, вздумавший отдохнуть на малорослых старых липах позади огорода Севы Абы-Как.

 

Жора исходил ненавистью и злобой. Он метался по своему закутку в поле, как зверь в клетке. Он, рыча, упираясь ногами в землю, со всей остающейся в нём мощью, тянул то одну, то другую цепь, вновь и вновь испытывая их и их крепления на прочностью.

Лицо у Жоры ещё стремительнее, чем бег Любочки, оползает, серея, от перемены настроения уже казалось бы захваченной жертвы, перекашивается, свирепея. Жора кидается вперёд, путаясь в цепях. Но девочка уже близка к критической, недостижимой черте — Жора отталкивается правой ногой, и летит, вытянув руки, выгадывая любую деталь одежды, любую часть детского тела, чтобы удержать или хотя бы повалить девочку и, вцепившись, тащить, подтягивать к себе, чтобы жалить, пожирать, ломать, крошить…

 

— Где же эта проклятая молния? — вопил он. — Где ты, проклятая? Где? Ну же! Ну же! Давай! Сверкай! Сверкай! Сверкай! Гнилостная тварь!

Жидкая вспышка…  и крадущийся шорох, вместо грохота разверзшихся небес.

Жора ругался, грязно ругался, — но нельзя было разобрать слов из-за ветра, дождя и грома. Порой доносились лишь отдельные слоги, и казалось, они дополняют вершащуюся какофонию, а то и приободряют её, распаляя пуще прежнего. А может быть, то всё была одна целостная сцена, разыгрываемая в театре одного актёра под открытым небом (в Летнем Театре!), и у этого актёра, который был и автором, и режиссёром, почему-то на службе были очень умелый декоратор и мастеровитый постановщик визуальных и звуковых эффектов? Может, и так… В тот момент, когда на землю упало небо, и начался конец света, одинокий безумный человек, помещённый в центр этого кошмара, выхватываемый молниями из воцарившегося в мире мрака, походил на торжествующего Дьявола, по такому случаю вылезшего из своей Преисподней. А кукуруза гнулась под натиском ветра и под тяжестью холодных дождевых струй.

А ведь было время, когда он спал на перинах, среди шёлка и парчи, с тёплыми, мягкими, приятно-духовитыми, ухоженными женщинами, лакомился отборными яствами, одевался в фирменных магазинах, ездил на роскошных автомобилях и украшал себя золотом и платиной… Но было то время скоротечным, мимолётным… и так давно… очень, очень давно. А вообще-то оно было? Может, всё это только сон, и он всегда жил в глухой сибирской деревушке, и прямиком оттуда угодил в тюрьму, а теперь переведён на заимку, где они с братишками-уголовничками начнут осваивать новый участок, запланированный начальством, валя лес для великой и огромной страны, — и потому он сейчас мокнет и мёрзнет в шалаше? Может, это всё так? Проснись, Жора! Проснись, чтобы проверить!

Жора накинулся бы на них — не вытряс, а вынул бы из них души, вырвал бы сердца, чтобы посмотреть, так ли они бьются, трепещут, как у остальных смертных. Но он успел хорошо усвоить своё положение: за необдуманный поступок его наверняка настигнут последствия самые неприятные… унизительные и болезненные физически, — дети не однажды наглядно демонстрировали готовность и способность воздействовать на него путём грубой силы.

Жора, чувствуя, что близка минута его наказания, покорился — Жора умолк.

Дети потихоньку, но верно становились для него божествами. Но так как Жора был человеком, а значит — был наделён разумом, то он, благодаря такой роскоши, всё ещё не превратился в безропотную скотинку.

Жора широко расставил ноги, словно вбил себя в землю, выпрямил спину, задрал и выпятил подбородок и застыл, наполненный неуступчивым высокомерием. Он — че-ло-век…  несмотря ни на что!

— Не балуй, — вяло попросил Жора Сашу, который игрался цепью, легонечко подёргивая её, и она мелодично звенела.

— Порычи, — сухо попросил мальчик.

— Что?! — Жора нахмурился и глянул на него как на сумасшедшего… — Брось, пацан, не балуй — глупости городишь. — Жора опёрся на руки и закинул голову, подставляя лицо пустому небу — ему хотелось покоя и беспамятства.

— А я тебе говорю, порычи!

Жора с ненавистью уставился на Сашу.

А тот, выдержав тяжёлый взгляд, дёрнул цепь так, что Жору сняло с места и завалило набок.

— А я говорю, порычи! — прошипел Саша.

— Бориска, Бориска, ты куда? — закричала Любочка. — Я тут! Подожди!

«Вот напасть! — подумал Бориска. — Что мне теперь делать, куда девать её? Ведь привяжется! Обязательно привяжется. А нужно ли ей всё то видеть?.. Но, если не сегодня, то завтра, она всё равно увидит. Ладно. Пускай идёт…  а то обидится или после придёт сама».

— Давай скорее, — он махнул Любочке рукой.

— Ты куда, где все?

— Да тише ты, — шикнул на неё Бориска. — Чего расшумелась? Не кричи.

— А ты куда? — уже шёпотом спросила малышка.

— Назад. — И Бориска кивнул в сторону шалашей.

— А-ааа, — протянула Любочка. — Вы там? А ты чего приходил?

Обе руки у Жоры серьёзно опухли, а вокруг синеватых пятен образовались жирные жёлтые разводы. Но пальцами шевелить он мог — скорее всего переломов не было. Он укрылся в своём шалаше, и лежал там тихонечко, незаметно, лишь иногда постанывая. Когда его позвал Бориска, он безропотно, но с трудом выбрался, предоставляя себя для лечения.

 

Когда Катя окончила страшный, но захватывающий рассказ, лицо у Любочки сделалось очень сердитым. Она уставилась на Жору, и на протяжении долгих минут не сводила с него глаз, сожалея о том, что не внесла посильную лепту — не отвесила несколько тумаков проклятущему мерзавцу, посягнувшему на одного из них! К тому же где-то скрывалась, боясь его, её мамочка…

— Здравствуй, отец, — сухо сказал Бориска.

Свет на терраске не горел, и отец плохо видел сына, но ему показалось, что тот смотрит на него жёстко, и во взгляде — независимость. А когда Леонид Васильевич включил свет, Бориска долго жмурился от стоваттной лампочки под потолком, отчего нельзя было разобрать эмоций, охвативших его при неожиданном приезде отца.

Летучая мышь вертанула крылом, совершила кульбит и умчалась, распавшись во мраке.

Ухнул филин.

В глубине неба, опалённого с западного края, мелькнул метеорит.

Ночь приблизилась, навалилась и поглотила крошечные Тумачи.

Ночью была гроза. Но утром на небе не оказалось ни одного облака.

Солнце жгло, обещая к полудню устроить на земле адское пекло.

 

 

Любочка подслеповато осмотрела вдруг ставшую недружелюбной, неприветливой, какой-то чужой, обстановку жилой комнаты в избе Бориски, села на кровать… и отчётливо увидала дедушку: он лежит неподвижно, с закрытыми глазами, а вокруг — тоска… стенания, вой, всхлипы… и стукает земля… по дереву… по крышке гроба.

Девочка заплакала.

— Мама, мамочка, где ты?  — прошептала она, шмыгнула носом и размазала кулачком сопли, смешивая их с каплями слёз на щеках.

Любочка была сама не своя. Она потерянно озиралась на родном, но непривычно тихом дворе, входила в пустую избу, заглядывала в тёмный сарай, шла как сомнамбула за Бориской на его огород, заходила в его избу — и там казалось ей всё столь же чуждым, незнакомым, холодно-блеклым, отталкивающим, отторгающим её. Всё как-то враз померкло в её глазах, уменьшилось, потеряло смысл, лишившись тепла дорогих её сердцу людей.

 

Четверо детей отошло к своему шалашу, село там, наблюдая, как Митя пихает мужика ногой в потрёпанной красной кеде.

— Уууу… — зашевелившись, протянул Жора и разлепил малюсенькие чёрные глазки — Митя отскочил от него и присоединился к друзьям. — Припёрлись, чертенята… — сказал Жора. — Поспать не дадут… Чего припёрлись? Слоняются тут без дела… Пошли вон! Я спать буду.

Пять пар детских глаз уставилось на небрежно раскинувшегося и сопящего в обе носопырки Жору: он лежал перед шалашом с голым торсом, обгорая под высоким солнцем.

Жора спал без задних ног.

Ночью была гроза, поэтому он, надо полагать, снова не выспался и к тому же промок. Рубашку он сушил на краю шалаша. Штаны же он не мог снять из-за цепей: вполне вероятно, поутру они тоже были мокры, но теперь, под палящими лучами солнца, штаны полностью просохли. Повязки он содрал — на руках виднелось по одной неряшливой синей кляксе, опухоли заметно не было. Из-за густого загара синяк под глазом был едва различим.

— На нём всё заживает, как на кошке, — подметил Митя удивительную способность Жоры затягивать раны.

— Что такому может сделаться? — добавил Саша. — Разве что переедет бульдозер.

И тут в Жору полетел земляной камешек.

— Любочка!!! — не поворачивая головы, вскричал Бориска. — Ты снова за старое? Да что это на тебя находит?

Он хотел перехватить её руку, занесённую для нового броска, но Любочка увернулась и отбежала от него, и швырнула-таки второй ком сухой земли — тот, так же как и первый, упал за два метра до Жоры, который, прикидываясь спящим, украдкой следил за детьми.

 

 

Митя боролся с искушением не больше пары секунд, — он с наскока смачно залепил ногой Жоре под дых. Жора икнул и, оставаясь на коленях, ткнулся лицом в кукурузную подстилку.

— Ты хочешь нас убить? — вскричал Митя. — Всех нас убить? Ты только этого всегда хотел? Ты и не думал идти на мировую?

— Пошла к чёрту, малолетняя дура! — прошипел мужчина, поднимаясь. — Знать я не знаю ни о какой тётке, чей-то там мамочке. Я сам по себе. Ясно тебе? Сколько раз повторять? Избавьте меня от этой чокнутой. Сколько можно терпеть? Я всё же не каменный — прибью ведь, к едрене фене, так и знайте!

— Я те прибью, — сказал Бориска. — Смотри, как бы тебя не прибили. Лучше скажи то, что от тебя хотят услышать.

— Да что же это такое! — Жора всплеснул руками. — Это какая-то фигня, ей-богу! Куда я попал? Это же форменная психушка! Не дети, а психопаты. Таких придурков, как вы, надо мочить в самых зачатках! Жалко, я вчера не сломал шею Катьке — одним придурком стало бы меньше! Глядишь, мои шансы на свободу выросли бы… а так… мне ничего не светит… вы же дёрнутые! Вы прибьёте ради одного удовольствия! Чего ждать от узколобых? Эй!!! — Жора припал на правую ногу. — У, бестия! — огрызнулся он. — Гнида в юбке с косичками.

Пнув Жору по икре, Любочка отбежала на безопасное расстояние и оглушительно, пронзительно закричала:

— Сам гнида! Гнида, гнида! Гнида Жора! Гнида…

 

— Я хочу выдать вам… — Жора подался вперёд, понизил голос, — в знак моей смиренности и для придачи вам большей уверенности… пистолет.

— Я так и знал!!! — возликовал Митя, вскакивая на ноги и потрясая руками. — Я говорил, я говорил, что у него должна быть пушка! Я был уверен, что он её не сбросил. Он никогда бы не расстался с такой замечательной, важной вещью!

— Ты прав, Митяня, — сказал Жора. — За мной гнались две шакальи стаи — одна другой паскудней. Я не мог даться им в руки без достойного боя. А к шестёркам моего шефа вообще лучше не попадаться — эти мальчики любят попытать, помучить, потерзать. За ослушание, за то, что я не согласился пасть жертвой их заговора, они надо мной поглумились бы всласть! Это уж поверьте мне. Уж лучше самому себе расколоть лоб пулей, чем оказаться в их лапах. Но прежде, я забрал бы с собой парочку их жалких душонок… я бы постарался… ах ты, п-фу, гниды!