Глава шестнадцатая ч.5

ЕГОРУШКА

Андрей Куц

 

Подкуп

Сутки назад (26 июля, среда)

(продолжение 4)

 

Жору полностью поглотила наиважнейшая задача – освобождение.

Так как два выстрела по цепи не привели к нужному результату, и патронов оставалось не более и не менее восьми штук, а нужно было оставить хотя бы два на предполагаемую долгую дорогу, Жора стал размышлять.

Он неоднократно, в тайне от детей, рыхлил, насколько это было возможно без тонких и крепких предметов, землю, отыскивая камни, годные для того, чтобы перебить хотя бы одну цепь. Однако ему не попадалось ничего стоящего, кроме бесполезной мелочи. Но и эта мелочь была надёжно запрятана им в шалаш – в ямку под постелью. Теперь Жора надумал прибегнуть к помощи этих мелких камней и продолжить попытки всякий раз попадать пулей по одному звену, до тех пор, пока оно не расколется, – для этого надо было надёжно закрепить цепь, чтобы она не вихлялась, ускользая от пули, и звено не должно было утопать в земле, смягчая удар.

Этой задачей и был поглощён Жора, крутя и вертя цепь так и эдак, выискивая лучшее положение, предварительно подложив под неё несколько слоёв припасённых мелких камушков, когда возвратились Митя, Саша и Катя.

Дети с превеликими предосторожностями, медленнее самой неповоротливой улитки, на четвереньках пробирались сквозь заросли кукурузы, приближаясь к Жоре с трёх сторон. Когда мужик попал в их поле зрения, они замерли, приглядываясь, пытаясь угадать его занятие и степень готовности к неожиданному нападению. Они долго не понимали, чем же он увлечён: сидит на коленях, низко склонился и нет-нет шевелит плечами.

Так случилось, что Саша видел спину мужика, Митя – его правый бок, а Катя – лицо, и она первой заметила, что пистолет лежит рядом с Жорой, и всё выглядит так, будто бы он о нём забыл. Когда дети убедились, что пистолет не в руках у Жоры, они немного успокоились.

Жора продолжал с чем-то возиться, низко склонившись над землёй. Он ни разу не поднял головы, чтобы осмотреться, и даже, кажется, не прислушивался. Уяснив последнее, дети окончательно осмелели и стали занимать удобные для нападения позиции.

Так как Саша находился позади Жоры, а парнем он был крепким, то он было подумал, отважиться на то, чтобы, аккуратно выбравшись из кукурузы, ринуться на него, повалить лицом в землю и надеяться, что с Митей и Катей не случится ступора, и они вовремя подоспеют на помощь. Ринуться на Жору – это было вольностью с его стороны: они так не договаривались.

Саша немного продвинулся вперёд, надеясь увидеть новую диспозицию Кати и Мити. Он медлил.

Вот что-то шевельнулось в кукурузе напротив него. Саша пригляделся и различил голую коленку Кати. Он поднял руку и покачал ею.

Жору полностью поглотило его занятие, но он по-прежнему сидел лицом к Кате, поэтому девочка не осмелилась поднять руку в ответ.

Митю следовало отыскивать справа. Ждать Саше пришлось недолго: улучив момент, когда Жора совсем от него отвернулся, Митя выставил руку с поднятым большим пальцем. Саша ответил тем же.

Все находились в нужных местах. Теперь надо было набрать в лёгкие побольше воздуха и заставить себя ринуться на Жору. И тут Саша понял, что он наконец испугался, испугался по-настоящему, – то, что было раньше, то был не страх. Саша не верил, что найдёт силы распрямить ноги и оттолкнуться от земли, чтобы начать бег. Его затея – это безумие! К тому же – своеволие! Поймут ли друзья его замысел? Но Жора продолжал сидеть спиной к нему – это соблазняло. Но разве он не услышит движений Саши, разве он не успеет завалиться набок и схватить пистолет, и выстрелить, выстрелить раньше, чем мальчик добежит? И тогда, если Саше всё же удастся навалиться на Жору, – это, скорее всего, уже будет его бездыханное тело… хотя… сердце, наверное, ещё будет биться, а вот сознание поплывёт, поплывёт… Саша вздрогнул, сгоняя наваждение.

«Нет, не надо самодеятельности! – решил мальчик. – Буду действовать, как условились, чтобы они не ринулись ко мне на помощь, когда уже, может быть, будет поздно, когда я уже буду лежать на Жоре с пулей во лбу! Нет-нет. Нельзя так. Я не имею права. Будем кидать камни и, если удачно, ринемся вперёд, а если нет, тогда пропадём в кукурузе».

Саша занял наивыгоднейшее место для точного броска. Он видел, что это же, но более осторожно сделал Митя. Катя же не проявляла активности, – по-видимому, потому, что Жора находился лицом к ней. Кате придётся начинать атаку не в укрытии, а вскочив на ноги и уже стоя метая один за другим камни. Что ж… так тоже можно, но после ей лучше сразу же нырять в кукурузу и падать навзничь, так как есть вероятность, что первый выстрел, если он случится, будет произведён в неё, потому что Жоре стоит всего лишь подхватить с земли пистолет, поднять его и жать на спуск – Катя будет торчать столбом прямёхонько перед его носом! Поэтому Саше, после своего броска, независимо от его точности и степени оглушения врага, сразу надо устремляться вперёд! А может, ему совсем не бросать, дабы не привлекать внимания Жоры? Пусть он полностью сосредоточится на Кате! Саша станет для него сюрпризом! Нет. Пожалуй, что нет… Один раз, но бросить придётся. Основательно бросить, со всей дури, хорошо прицелившись. И угодить в Катю? Нет, зачем же… Она смещена от Жоры вправо градусов на пятнадцать, и если она сообразит отбежать после броска не вглубь поля, а всего на пять шагов влево, тогда она и вовсе укроется от него за новым шалашом.

Дети условились, что, если у них будет возможность видеть друг друга, тогда тот, для кого это наиболее безопасно, поднимет руку, а ему по возможности ответят каким-либо движением, после чего он снова поднимет руку, в знак подтверждения, и, как только она опустится, всем надо начинать считать до тридцати, успев за это время занять окончательное положение для броска, изготовиться, собраться с духом и атаковать.

Никому из детей, конечно же, не хотелось умирать, но ещё меньше каждому из них хотелось, что бы из-за его трусости погиб товарищ, поэтому каждый был готов ринуться вперёд! Но это лишь при удачном попадании хотя бы одного камня, – на что они имели малую толику надежды. В противном случаи им надо будет постараться успеть кинуть ещё один раз и, когда этот бросок окажется столь же напрасным, раствориться в кукурузе. Кто-то, безусловно, может не разглядеть удачного броска, если он вдруг случится, и оставить занятую позицию, пустившись наутёк, – в этом случаи они договорились о перекличке, условившись, что никто не побежит далеко, а лишь на несколько шагов и переместится в бок, чтобы затруднить прицельную стрельбу для Жоры.

Саша поднял и опустил руку.

Митя выставил и тут же убрал кулак с поднятым большим пальцем.

Жора находился от Саши в пяти метрах: в этот момент мужик смотрел в землю перед собой, о чём-то задумавшись, но приподняв лицо так, что оно было открыто для Кати, – если бы Катя вскочила первой, она непременно стала бы его жертвой так скоро, как скоро Жора сообразил бы, что происходит!

Саша не стал дожидаться сигнала от Кати, надеясь, что она всё видела и поняла правильно.

Саша снова поднял и снова опустил руку, и сразу же начал счёт.

Саша осторожно вдохнул, не чуя ног приподнялся и, метясь Жоре в основание черепа, как смог махнул одеревеневшей рукой, метая камень. При этом он с возгласом шумно выдохнул, что послужило сигналом для Мити, который считал медленнее. Митя выпрямился и кинул. Но его броска уже не требовалось.

Когда вслед за Митей поднялась Катя и кое-как занесла над головой занемевшую от ужаса руку, Жора со стоном повалился в её сторону – бросок Саши оказался точен! Камень угодил в середину задней части черепа, а не в его основание, но для Жоры этого хватило: его мозг, ужаснувшись, оцепенел от внезапной резкой боли и звонкого щелчка, заставившего вибрировать кости черепа, и стал хаотично искать объяснения случившемуся, пытаться оценить степень возможных повреждений и… наконец сообразив, что это может быть всего лишь началом чего-то очень опасного для его дальнейшего существования, пытаться вернуть контроль над телом, чтобы занять оборону, отыскать врага и начать сопротивление!

Но, пока всё это происходило с Жорой, ещё один камень ударил в его плечо – боль была тусклой, боль была очень-очень отдалённой. Это прилетел острый камень от Мити.

А вот Катя позабыла бросить камень, засмотревшись на удивительное зрелище, как Жора валится скошенным снопом, брякаясь лицом в землю. Она так и стояла с занесённой рукой, сжимая камень, а Саша уже мчался к Жоре. Девочке казалось, что всё происходит очень медленно и всё как-то неестественно размазано, как во сне, в страшном сне…

Вот Саша падает на Жору, а Митя только теперь срывается с места…

Перед глазами девочки мир вдруг закрутился, закувыркался и, пролетев вперёд с неимоверной быстротой, стал вдруг необычайно ярким и чётким – всё, что заполняло пространство, обрело резкие грани. Девочка уловила шум и возню. Она увидала, как Саша, суча ногами по земле, пытается как можно надёжнее придавить Жору своим телом, а Митя, прыгнув на Сашу, окончательно расплющивает Жору, и Жора приглушённо стонет, так как его руки, и без того больные, подвёрнуты под его тело.

– Катька, помогай! – заорал Митя. – Верёвки, верёвки тащи, чего таращишься! Пистолет, пистолет возьми! – Митя не решался оставить Сашу: он продолжал давить на него, чтобы Жора не сбросил его.

Катя растерялась: верёвки или пистолет?

Она дёрнулась в сторону шалашей, чтобы поискать верёвки… но увидала пистолет, и он показался ей куда важнее.

Катя подняла пистолет и наставила его на кучку людей.

– Да не на нас, дура, – захрипел Митя.

– Уйди, уйди с меня, – шипел на него Саша.

– А, чёрт! – сказал Митя и, скатившись набок, тут же надавил руками на голову Жоры, тем самым давая возможность Саше занять какое-нибудь иное положение, как-либо иначе захватить Жору.

– Пеленать его! – выдохнул Саша, заламывая Жоре левое плечо.

– Брось эту штуку! – закричал Митя Кате. – Верёвки, верёвки тащи!

Митя отпустил голову Жоры и, по примеру Саши, заломил тому правое плечо.

Катя попятилась к новому шалашу. Ощутив в руках что-то тяжёлое, она оторвала взгляд от пыхтящих мальчиков и увидала пистолет – ужаснулась. Присела, чтобы положить его на землю. Встала на четвереньки и залезла в шалаш.

– Держи его крепче! – дурным голосом заорал Саша.

– Я пытаю… – ответил Митя.

Над полем разнёсся страшный рык Жоры.

Катя панически заработала руками и ногами, выбираясь из шалаша. И что же она видит?

Жора стоит на коленях. На его руках висят мальчики, стараясь удержать его, тянут вниз. От напряжения лицо у Жоры искажено болезненной гримасой. Жора пыхтит и рычит, пытаясь подняться на ноги.

Катя схватила пистолет.

Катя наставила пистолет на Жору.

– Остынь! – взвизгнула она.

Жора глянул на неё краснющими глазищами, увидал у неё в руках пистолет и рассвирепел сильнее прежнего.

Он взвыл и стал подниматься.

Он смотрел на Катю – она подпитывала его: ему был нужен пистолет, а он был у неё!

Он, сопя и рыча от натуги, таща на руках упирающихся пацанят, продвинулся на полусогнутых ногах на три шага к девочке.

Катю затрясло. Она пошатнулась. Она отступила на шаг.

– Не подходи, – прошептала девочка.

Жора ответил очередным рыком и мотанием головы. Он стал крутиться, стараясь разбросать двух пацанят, не отпускающих его руки.

И тут Митя решил, что Катя не страшит Жору, а ему и Саше не удержать того долго, а потому надо срочно нестись к Кате и забирать у неё пистолет. То, что пистолет уже у них, что теперь можно отбежать на безопасное расстояние, никому не пришло в голову, – или они боялись, что мальчикам не уйти от Жоры, что он схватит их?

Митя отпустил руку Жоры.

В тот же момент Жора толкнул его освобождённой рукой и сразу же ударил Сашу в правый глаз.

Митя упал навзничь.

Саша отлетел за спину Жоры.

А Жора, наконец избавившись от обузы из двух мальчиков, казалось, взлетел – это он сделал первое свободное движение, выпрямляясь и занося правую ногу для полноценного шага к девочке.

Катя снова почувствовала, что время останавливается, – и Жора показался ей, и правда, как будто взлетающим и надвигающимся на неё несокрушимой махиной…

Молниеносное мельтешение, смута в сознании – время для Кати ускорилось: Жора не надвигался, Жора нёсся!

Катя ополоумела. Катя выпучила глаза. Катя не помнила себя от ужаса.

Раздался хлопок.

Катю дёрнуло и толкнуло. От неожиданности она пошатнулась и шмякнулась назад.

Катя выхватила из творящегося чада удивлённый правый глаз Жоры. А вот левого глаза она не различила – там, где он должен был бы быть, всё было как-то смазано.

Жора рухнул с шумным выдохом.

Мальчики приподнялись и с недоверием посмотрели на дёргающегося в конвульсиях и хрипящего мужчину, лежащего лицом вниз.

Катя тоже смотрела, но едва ли что-то понимала, оглушённая без конца повторяющимися паническими мыслями: «Я выстрелила, я выстрелила, я выстрелила, я его убила, я его убила, я выстрелила, я убила, убила его, убила, убила, убила…»

– Убила, – проговорили её губы, но слов было не расслышать.

С откровенным испугом в глазах, с осунувшимися враз лицами, мальчики с опаской обошли Жору и присели возле Кати.

Саша изъял пистолет из её рук, которые она успокоила между колен.

Митя дотронулся до её спины и всмотрелся в девочку.

Катя перевела на него круглые глаза, спросила:

– Я его убила?

– Я не знаю, – отозвался Митя и облизнул пересохшие губы.

Катя повернулась к Саше и спросила его о том же одними глазами.

Саша не ответил. Он поставил пистолет на предохранитель и закинул его в новый шалаш. Он встал и неуверенным, боязливо-брезгливым шагом приблизился к затихшему Жоре.

Под головой мужчины, с левой стороны, земля напиталась какой-то влагой, став бордовой.

Саша присел, помедлил, ткнул лежащего пальцем в спину.

Ни звука.

– Он мёртв? – спросил Митя.

Саша смотрел на Митю, плотно сжав губы и глубоко, размеренно дыша.

Митя оставил Катю одну. Приблизился к лежащему.

Саша следил за тем, как тот идёт и как присаживается напротив, по другую сторону от него.

Мальчики с полминуты бессмысленно таращились друг на друга.

Митя сглотнул, опустил голову и попробовал приподнять левый бок Жоры.

Это оказалось непросто.

Саша ему не помогал. Он не смотрел вниз. Он смотрел на лицо Мити.

Катя вдруг взвизгнула и отвернулась.

Митя отпустил Жору – и тот грузно шлёпнулся оземь приподнятым боком.

Митя содрогнулся от желудочного спазма, прикрыл ладонью рот и побежал в кукурузу.

Митю долго и неприятно рвало. Саша всё так же сидел, не двигался. Катя начала плакать.

 

Саша нёсся к Бориске как оглашенный. Ему казалось, что он слишком живо погрузился в кошмарный сон, из которого никак не удаётся выбраться, и от этого он сходит с ума.

Саша вспомнил о Бориске, когда немного привык к ощущению полоумности. Чтобы узнать точное время, он отыскал в шалаше у Жоры часы. На тот момент они показывали: 20 часов 7 минут. Часы были Жорины, и они по-прежнему шли, тикая, – стрелки привычно отмеряли круги, – а Жоры больше не было. От Жоры осталась оболочка, без души, без тепла. Но его личность продолжала храниться в сознании детей, – и это было самым ужасным. Каким бы негодяем ни был Жора, пока он был, им писалась история, существовала отдельная неповторимая личность, а теперь он – лишь хладеющая туша… Саша поёжился и осторожно вернул часы на прежнее место, безликим голосом сообщил, что бежит за Бориской, и тихонько зашёл в кукурузу. А потом он, ускорив шаг, сорвался на бег – помчался, как заяц, преследуемый сворой псов.

Что он скажет Бориске? Как быть с Любочкой? Что им теперь вообще делать? Как с этим жить? Куда идти за покаянием? Как смотреть в глаза людям? Как говорить с родителями и послушно поливать посадки на огороде?

Саша продирался через поле. Шорох листвы смешивался с его тяжёлым дыханием, заполняя собой весь мир. Над горизонтом висел громоздкий солнечный мячик. В высокой и густой кукурузе было сумрачно.

 

Бориска лежал на склоне горки, а Любочка отыскивала ягоды крыжовника в запущенном огороде заброшенной избы, пробравшись через забор, уже лишённый многих досок и местами завалившийся.

– Любочка, не ешь много, они, небось, не спелые, слышишь? – в который уже раз повторял Бориска, ленясь подняться, чтобы забрать девочку из зарослей. – Кому говорю? Тебе будет плохо. Что мне тогда с тобой делать?

В ответ Любочка что-то мычала и продолжала запихивать в рот ягоды.

 

Саша выскочил из кукурузы рядом с огородом Кати и не узнал деревни: мир был искажён, мир расплывался и колыхался, – он казался мальчику отчуждённо-далёким.

Саша помчался вдоль поля.

 

– Наконец-то! – сказал Бориска, увидав Сашу, летящего вдоль забора заброшенной избы. – Что так долго? – прокричал Бориска и поднялся. – Ты… чего так несёшься? Где остальные?

Саша остановился, нагнулся, опёрся руками о колени и часто, захлёбываясь воздухом, задышал.

– Ты чего так бежал? Где Митя, Катя?

Не разгибаясь, Саша поднял на Бориску глаза, одарив мальчика гнетущим тёмным взглядом.

Бориска похолодел.

– Жора… – выговорил Саша. – Он выхватил пистолет, но отпустил нас. Потом мы вернулись, чтобы он не освободился… Решили гасить его камнями, на удачу, может, попадём и тогда… И мы… я попал в голову, он упал, мы на него накинулись… Катя подобрала пистолет… Мы хотели его вязать… она пошла за верёвками, а мы его держали. Потом… потом он нас разбросал и – на Катю… а она – с пистолетом, и… выстрел!.. Фу… – Сказав всё это, Саша почувствовал облегчение – и повалился на травку. – Прямо и не знаю, что теперь делать… – проговорил он и закрыл глаза. Грудь у мальчика высоко вздымалась, а его лицо было мокро от пота и как-то сразу, и красно, и бледно.

– Что? – спросил Бориска и присел рядом с Сашей. – Он ранен?

– Нет.

– Что, нет?.. А как же?..

– Да.

– Нет! – выдохнул Бориска.

– Именно.

– Она его… Он мёртв?

Саша собрался с силами и сказал:

– Мёртв.

Бориска не мог похвастать оригинальностью, – его глаза резко увеличились в размере.

– Ты уверен? – наконец, спросил он. – Вы проверяли?

– Да что там проверять? – воскликнул Саша, садясь и озираясь по сторонам. – У него нет левого глаза – там, в черепе, пуля, – сказал он, понизив голос. – Он дёргался, а потом затих. Всё! Конец.

Бориска не нашёлся, что ответить.

– Саша, Саша! – закричала Любочка. – Хочешь кыжовника?

Она подбежала к мальчикам и протянула Саше ладошку с пятью размятыми ягодами.

Саша поблагодарил, взял одну ягоду и сунул её в рот – поморщился.

– Как ты можешь такое есть? – спросил он и выплюнул ягоду.

– Ты чего? – не поняла Любочка. – Они спелые.

– Я тебе сколько раз повторял, чтобы ты их не рвала! – зарычал Бориска и, ухватив девочку за руку, смахнул ягоды в траву.

Девочка нахмурилась, раздулась, отняла ладонь, которую Бориска собирался вытереть носовым платком, и спрятала её за спиной.

– Так! – сказал Бориска. – Нечего мне здесь дуться. Раз виновата, значит – виновата. А ну-ка, давай, ступай домой, неслух, и жди меня. Я приду через час-два.

– Я что, наказана? – спросила Любочка, не меняя своего возмущения на милость даже под столь суровым взысканием.

– Да, ты наказана, – подтвердил Бориска. – Ступай.

– А за что? – вскричала девочка. – Я ничего такого не сделала! Я только пару ягодок съела. Почему, почему нельзя? Они спелые.

– Если я говорю, что нельзя, значит – нельзя, – объяснил Бориска. – Сейчас я как никогда за тебя в ответе. Ты полностью на моей шее!

– Ну и ладно, ну и пусть, мне всё равно… – сказала Любочка капризно и пошла в деревню. Она часто оглядывалась – показывала, сколь потрясающе раздуты у неё щёки и как низко опустились брови.

– Зачем ты так? – спросил Саша.

– Не хочу, чтобы она с нами шла. Ей незачем видеть то, – ответил Бориска.

 

Любочка не поверила Бориске, потому что он никогда с ней так не поступал.

Любочка незаметно последовала за мальчиками.

Когда мальчики зашли в кукурузу, Любочка поняла, что они идут к шалашам, к противному дядьке Жоре! И тут она по-настоящему обиделась, потому что Бориска как ни в чём не бывало делал то, что не раз делал вместе с нею: он, проведя с нею весь день, нехорошо расставшись с нею, без зазрения совести тут же принялся за кипучую деятельность, тогда как она должна была скучать дома, и это при том, что у неё дедушка – в больнице, и уехала бабушка, чтобы сидеть рядом с дедушкой!

«Плохой Бориска, – не зло, но обидчиво подумала Любочка. – Он не должен себя так вести. Раз мы вместе, значит – вместе. А он без меня пошёл!»

И Любочка, нисколечко не спеша за мальчиками, направилась к шалашам.

 

Бориска стоял перед фактом.

Мальчику вспомнилось звонкое эхо людской разноголосицы возле Житнино, – как всё было мирно, просто, естественно… – а потом он лежал на траве, греясь в косых солнечных лучах, смотрел на вольготно раскинувшееся поле и утопал в чистом голубом небе. И вот, пожалуйста, перед ним – бездыханное тело. Тело человека, который четыре часа назад смотрел на него, говорил с ним и пугал его.

Факт. Ничего нельзя изменить.

Бориска стоял перед фактом.

Зачем кого-то в чём-то упрекать? И без этого нервы у всех на пределе. И никого не нужно образумливать, потому что гордиться содеянным никто, конечно же, не помышляет. Но, если разобраться, получится, что Бориска виноват больше того же Мити, «утерявшего» пистолет, потому что не надо было оставлять ребят наедине с Жорой и оружием – пистолет надо было сразу же изъять и тайно ото всех спрятать, а после дойти до реки и утопить его! Факт? Факт!

Дети не разговаривали.

Но Митю с Катей тяготило замалчивание обстоятельств, приведших к трагедии: он – корил себя за потерю пистолета, она – стала убийцей. Им очень хотелось выговориться, – а они прятали глаза, стараясь не встречаться взглядом с Бориской. Что ни говори, а натворили они делов в его отсутствие… натворили…

Бориска, содрогаясь от отвращения, пошатываясь от непередаваемой дурноты, накрывшей его в тот самый момент, когда он увидел недвижимое тело, по которому безвозбранно ползали мухи, минуты две нащупывал пульс на правой руке лежащего – подальше от бордовой земли… Так и не отважившись дотронуться до шейной артерии, убедив себя в том, что в этом нет необходимости, и без того всё ясно, он поднялся и отошёл на почтительное расстояние, к товарищам.

– Что станем делать? – прошептал Саша в самое ухо Бориске, стоя с ним плечом к плечу.

Бориска посмотрел на Митю и Катю – те сидели с потерянными лицами, обхватив себя руками и нет-нет да содрогаясь.

– Закапывать, – совладав с голосом, ответил Бориска.

Саша воззрился на него с ужасом, потрясённый очевидностью. Даже Митя с Катей подняли головы и посмотрели на Бориску с недоверием.

– А вы что предлагаете? – возмутился Бориска. – Вы хотите покаяться? Пойти к людям?

Именно об этом и думали дети: отдаться в руки Закона – быть арестованными и допрошенными, изведать публичный суд и порицание, и сидеть, сидеть в тюремных застенках до седой старости с клеймом убийцы на сердце… А тут Бориска сообщает о нечто таком, что полностью снимает тревогу за будущее, оставляя им лишь внутренние, душевные муки, но не всеобщее порицание и неизбежное наказание. Оказывается, что Длинной Руки Закона можно избежать!

Дети просияли, – насколько это было возможно в их состоянии. Они словно находились под тоннами щебня, высыпанного нерадивым водителем самосвала, похоронившим заживо три человеческих дитя… и вот он! – проблеск, дарующий надежду на СПАСЕНИЕ.

Было около девяти часов вечера.

Солнечный диск укрылся рыжим одеялом – над горизонтом застыли оранжевые облака.

– Что с дядей? – спросила Любочка, и все вздрогнули.

– Ты как здесь очутилась? – спросил Бориска. – Иди, иди сюда, – тут же добавил мальчик, и малышка, не сводя глаз с Жоры, безропотно подошла.

«Что ей сказать?» – панически соображал Бориска. – «Как ей сказать? Надо ли ей говорить? Может, её отвести домой?»

– Он что, спит? – спросила Любочка.

– Нет, – зачем-то ответил Бориска.

– Он пьян? – выдвинула ещё одну гипотезу малышка.

– Нет, – вздохнув, ответил Бориска.

– Вы его побили?

– Нет. Он – сам себя…

– Как это?

– Он бросился на мальчиков. У них был пистолет. Они боролись. Он почти вырвал у мальчиков пистолет… и в толкотне сам случайно нажал на спуск – произошёл выстрел, который… убил его. Дядя умер, Любочка.

– Дяди больше нет? – удивилась девочка.

– Ну… вроде того.

– И он не сможет сказать, где моя мамочка?

– Не сможет.

Любочка вертела головой – смотрела то на Бориску, то на неподвижно лежащего. Потом обратилась за помощью к Мите и Кате – у тех бегали глаза. Любочка, ничего не поняв, задрала голову – посмотрела на Сашу.

Саша шевельнул плечами, изображая сожаление, сказал:

– Вот так вот.

Он, не придумав ничего лучшего, неловко улыбнулся, стараясь смягчить момент, уверить ребёнка в том, что ничего страшного не произошло, не стоит горевать, расстраиваться или пугаться.

Любочка тронулась с места, по-видимому, намереваясь самостоятельно убедиться в отсутствии каких-либо реакций у дяди, – Бориска прыгнул за ней, схватил её за плечи и вернул назад.

– Не надо к нему подходить, – сказал мальчик.

– Почему? Я хочу посмотреть!

– Нет, ты не хочешь, – строго сказал Бориска. – Катя, Митя, присмотрите за ней. А ну-ка, садись с ними.

Он подвинул Любочку к Мите. Мальчик взял её за руку и заставил сесть между собой и Катей.

– Сиди тихонько, не мешай ребятам, – сказала Катя, и Любочка увидала какие у неё тревожные и красные глаза.

– Ты плакала? – спросила Любочка.

Катя отвернулась. А Любочка, напуганная её недавними слезами и теперешним молчанием, больше ни о чём не спрашивала: она сидела тихонько и наблюдала… Бориска с Сашей уже о чём-то шушукались – это было любопытно, но Любочка сидела, и сидел Митя, хотя ему тоже было любопытно.

– Здесь закапывать нельзя, – говорил Саша, – это место слишком заметное, натоптанное. Мы не сможем здесь взять и вырастить кукурузу.

– Верно, – отвечал Бориска. – Копать надо где-нибудь подальше в поле. А тут – всё разрушить и растащить по зарослям. Цепи снять и вернуть в сарай к Мите, чтобы не обнаружилась пропажа. Можно и трубы выкопать… но это очень сложно и долго… если как-нибудь потом, а то и оставить. Если здесь кроме них ничего больше не будет, если мы всё остальное уберём, то никто не поймёт, зачем они были вкопаны.

– Верно, – соглашался Саша. – Лопата – там. – Мальчик кивнул на новый шалаш.

«Как же это можно так сразу закапывать? – между тем размышлял Саша. – Он только что был жив! Он, наверное, ещё даже тёплый. Может, он ещё как-нибудь жив… клетки там… очаги сознания… Не верится! Как это вот так в одночасье и – бестолковая туша? Что же… ни грамма, совсем ни грамма сознания, былой божьей искры? Может, пойти пощупать? Нет! Брррр! Нет-нет…» – Сашу передёрнуло, а перед его глазами так и стоял живой Жора Барсуков – человек, неповторимая личность, а не садист и убийца.

 

К половине одиннадцатого, силами Саши и Бориски, яма была выкопана. До неё было пятьдесят шагов, если идти от места происшествия вглубь поля. Девочки неотрывно следили за увеличивающейся песочной горкой. За это время Митя успел смотаться в сарай Бориски – взял гаечный ключ, чтобы снять цепи.

Когда лопата была отброшена, мальчики ушли, чтобы волочить окостеневшего жмурика.

Их не было минут пятнадцать.

От тишины и сумрака Кате представлялось, как мальчики переворачивают… тело, заваливают его на куртку, штаны или какую ещё одежду, чтобы на ней тащить… как безвольно бьются руки и ноги… Жоры, подскакивая на кочках и цепляясь за кукурузу… мальчики пыхтят, пыжатся, но продолжают продвигаться к яме, в которую оно опрокинется… брякнется – и его засыплют землёй…

Катя, услышав голоса, быстро поднялась и вошла в кукурузу – зашуршала листвою, стремительно и ловко пробираясь навстречу мальчикам. Достигнув цели, она, ничего не сказав, стала следить за их усилиями.

– Ты что здесь? – просипел Бориска, различив её в густых сумерках.

– Я к вам пришла, – ответила Катя.

– Зачем?

– Мне страшно.

– А где Любочка?

– Я тут, – откуда-то из темноты отозвалась девочка.

– Не мешайте, не путайтесь под ногами, – сказал Бориска и уступил Саше очередь волочить тело Жоры.

 

В 22.55 Жора ухнул на дно глубокой ямы, которая с этого момента стала могилой. Там же упокоились: пистолет, часы, документы, связка ключей, деньги, автобусный билет и вся одежда Жоры.

– Всё, – сказал Бориска, кидая последнюю шмотку на тело, едва различимое в темноте, – теперь ступайте по домам. Я сам закончу.

– Нет, мы останемся и поможем, – ответили ребята.

– Уже поздно, – сказал Бориска. – Вы же не хотите, чтобы у вас были лишние проблемы с родителями? Вам это надо? К тому же лопата у нас одна. А станете засыпать руками да ногами, перепачкаетесь. Вот тогда вам точно дома устроят головомойку. – Никто не нашёл, чем можно перешибить такой аргумент. – Катя, мы видели твою мать, – добавил Бориска. – Она обещалась прийти ночевать домой. Так что… и тебе нужно идти. И не забудьте забрать из шалашей посуду, сумки, одежду и цепи – один я не допру. Сложите у меня в сарае – завтра всё вернём на свои места.

– А шалаши разрушить? – спросил Митя.

– Не надо. Я сам. Ступайте домой.

 

Продолжить чтение Часть 2 Глава семнадцатая

 

Поддержать автора