Эпилог

ДУРДИЛЬ

Андрей Куц

 

Эпилог

 

Ветер дует — лист шуршит.

Солнце светит — глаз слепит.

Облака плывут по небу.

Птаха, вздорно: «Чик-чирик!» —

Упорхнула будто небыль.

 

24 августа 1999 года, четверг.

Проснулась деревня как ни в чём не бывало.

Жители повылазили на улицу, под божий свет — яркий и тёплый солнечный круг, разместившийся в безупречно чистом поднебесье. Свежий ветерок нежил им кожу, а роса мочила им ноги и сияли так, словно ночь умылась обильным дождём. День плавал в позолоченной дымке — лето, прощаясь, махало крылом, уж осень топталась под самым порожком.

Ни единого напоминания об отлетевшем дне нельзя было угадать ни в чём и ни в ком, потому что не только все материальные свидетельства случившихся событий растворились ещё в преддверии ранней зорьки, но и мысли людей были до обидного по обыденному скучными. Одно утешало: все находились в умиротворённо-одухотворённом настроении и полнились жизненными силами, ни о чём не сожалея и не горюя.

Малые и большие, серые, рыжие, чёрные и белые собаки и собачки — все были в наличии, ни одна не пропала, никто из них не был покалечен или ранен. Они дружно исследовали деревенские окрестности и весело виляли хвостами.

Куры и петухи, утки и гуси, индейки, те, что канки-сопливые, тоже все были на перечёт, и гомонили, кудахтали и крякали, пущенными на выгул, всем своим полным составов.

Автобус спокойно проехал в Карпино и вернулся — привёз и отвёз всех пассажиров до нужного им места без каких-либо осложнений и затруднений.

Фомка Рыжий, как всегда, одним из первых вывел свою бурёнку на пастьбу. Она показалась ему жирноватой и очень чистой — это было необычно. Хотя Фома и любил свою коровку, однако он не утруждал себя особым уходом за ней.

— Ну да и ладно… — отмахнулся от непонятности Рыжий Фомка и поплёлся собираться на работу.

Олег Шутилин спозаранку лазил по сараю, собирая-снаряжая рыболовные снасти, чтобы к вечеру идти с отцом на реку.

У Ванютки прорезалось сразу пять зубов, и он ни капельки не плакал, а только тянулся ручками к мамочке и улыбался, демонстрируя ей своё достижение.

Кирилл Мефодич проснулся у себя дома до неправдоподобия постройневшим и помолодевшим. Он долго пялился на себя в зеркало, стараясь поверить в то, что он за одну ночь умудрился каким-то невероятным образом скинуть двадцать или даже двадцать пять килограммов живого веса. Жена вышла из душа и только теперь заметила произошедшую с мужем метаморфозу, — она долго плакала и причитала, радуясь за него и припоминая молодые годы.

На работе Кирилла Мефодича узнавали с трудом — восторгались, подшучивали, подтрунивали, а то и пужали его нехорошими или аж страшными болезнями, которые обрушились на его седую голову, а он о них и не ведает, — поэтому ему надо срочно обратиться к специалистам, а лучше будет, если он сразу ляжет на общее обследование, — говорили ему. Кирилл Мефодич отмахивался и смеялся, потому что чувствовал он себя превосходно, — одно огорчало его: жена не помолодела вместе с ним.

Начальство встретило его радушно, и выглядело оно столь же свежо, бодро, правда, не так шибко молодо. Через это Залежный почуял к ним родственную тягу, будто их связывал некий секрет, и он стал присматриваться, приглядываться к сослуживцам. Но и к нему чувствовали то же самое те, кто вчера выезжал на место разрушения автодороги между Устюгами и Карпино.

Как оказалось, с дорогой ничего серьёзного не произошло. Там всего лишь пробился наружу подземный источник, отчего незначительно обрушился край дорожной насыпи. И к утру наступившего дня уже всё оперативно устранили, — только зря вызывали-тревожили московских коллег, которые теперь, наверняка, беспомощно разводят руками перед своим начальством, держа отчёт за тревожные рапорты, которые они успели отправить. Ни они, ни местные представители правоохранительных органов, заявившие первыми о крупном ЧП, ничего не помнили о своих действиях, потому они не знали, как их объяснить, что это на них тогда нашло. Эти непонятные сводки и донесения было решено уничтожить и заменить новыми, — все с радостью согласились замять дело и более о нём не упоминать.

Столичным оперативникам, вернувшимся из недолгосрочной поездки в район Устюгов, завидовали и настойчиво разузнавали у них о возможности съездить в те края в отпуск, так как их преображение статью, ликом и умом было с ног сшибательным, и не поддавалось никаким разумным объяснениям и предположениям. Кстати, так же, как и их сводки о серьёзном происшествии.

«Наверное, там — одуряющий воздух и дух захватывающие пейзажи», — единодушно решили их коллеги, и счастливчики им не возражали, потому что им было нечего на это ответить. Для них всё это было такой же неразрешимой загадкой.

В девятом часу — в обычное время — к Паше прибежали Валя и Марат. Они шутили и наперебой галдели — всё, как всегда, если не считать того, что были они веселее и дружнее обычного. Паша же был хмурым и отстранённым. Он не сразу разобрался, в чём тут дело. Он присматривался, принюхивался, задавал наводящие вопросы, но ребята его не понимали и спешили провести как можно насыщеннее два дня, оставшиеся до отъезда Марата.

Паша очень удивлялся отсутствию малейших следов вчерашней кипучей деятельности в Устюгах. Он настороженно следил за непривычно тихой, умиротворённой жизнью деревни: природа вокруг ликовала, а люди благодарно это принимали. Паша пришёл к неизбежному заключению: никто, кроме него, ничего не помнит!

В субботу, до обеда, Марат уехал.

1 Сентября Паша пошёл в школу с букетом цветов. Это было на него не похоже, но он не перечил матери, как делал это обычно, потому что он один знал такое, что легко затмевало всякие пустяки, тем более такие, как пышный букет цветов с собственного огорода для учительницы.

Паша казался сильно повзрослевшим: он серьёзно и стойко смотрел в глаза людям, был сдержанным, рассудительным и часто задумывался, вспоминая то, что люди сами о себе не ведали, и прикидывая тот момент, когда отыщется хотя бы кто-нибудь, с кем можно будет поговорить по душам о самом главном, сокровенном: о Лесной Фее, о Горелой Горе и о пережитых кошмарах и радостях.

Паша долго крепился, не отваживаясь вернуться на Чёртовы Кулички. Он ушёл в лес лишь на третий день учёбы в школе. Из города да пешком дорога туда оказалась не близкой. Будучи обычным мальчиком, попав в лес в одиночку, Паша испытал страх, — но всё же продолжил поиски заветного места, и без лишних затруднений нашёл его. Только он не узнал его. Это уже были не прежние запретные и опасные для головы всякого человека таинственные Чёртовы Кулички.

Больше не было непролазной живой ограды, не было вековых великанов и бурьяна. Было роскошное поле, походящее на вырубку, которую рачительно засадили хилыми деревцами, не превышающими полуметра. И Паша не ощущал вокруг себя наличие какой-либо чудодейственной силы. Было глухо, пусто.

Его чувство одиночества и его тоска усилились. Он превозмог себя, и побродил, полазил по пустоши, но ему ужасно хотелось поскорее покинуть это место и вернуться домой, поближе к родным и знакомым людям. Он было подумал поискать ту хижину, о которой говорила Лесная Фея — её дом, и, конечно, её саму — она там, она обязательно там! Но было уже поздно, а ему ещё предстоял обратный путь, так что Паша оставил эту затею до более удобного случая, — ну хотя бы до ближайших выходных, когда они всей семьёй наведаются в Устюги, погостить. Но вот наступили выходные, и он оказался занятым на огороде — капали картошку. А ещё через неделю все выходные лил дождь. Истаяла следующая неделя, и опять неудача: холод, ветер, грязь и лужи, оставшиеся после дождя, не прекращавшегося несколько дней. Паша понимал, что в такую распутицу в лес лучше не соваться.

Он горевал, тосковал, ждал, терпел, надеялся и верил, предвкушая мгновения встречи.

Лишь в последние дни сентября Паша смог посвятить всю субботу поискам нужного ему затерянного в лесу домика.

Тщетно. Безрезультатно.

Паша стал ждать следующей возможности.

К этому времени Валя и Наташа уже ходили влюблённой парочкой.

Андрей, тот, который улепётывал на мотовелосипеде от Вали, отчего-то заимел смелость и сдружился с Ирой. Их тоже можно было частенько видеть вместе, как и Валю с Наташей, только отношения у них были куда как наивнее. Пашу задевала их дружба, ведь Ира ему нравилась. Но, всё же, то было знакомство деревенское, — а в деревне он бывал только по выходным, и он станет наведываться туда тем реже, чем ближе будет зима. В школе и среди городских многоэтажек найдётся немало девчонок, которыми Паша с успехом увлечётся. Если возникнет такая потребность или случится само по себе… К тому же он уже грезил одной-единственной девушкой и преданно её ожидал. Ею была незабвенная и никем не заменимая Фея Лея.

Между тем он слушал и наблюдал.

В городе ходили немногочисленные и неубедительные разговоры о тёмном столбе, замеченном над лесом в знаменательный и роковой для Паши вечер. Он был похож на вихрь-смерч, только имел неправдоподобные размеры и необычную форму, то есть у него не было изгиба по длине, он не был конусообразным и стоял на месте. Особенно хорошо его видели с противоположного берега речки Дульки. Все эти рассказы непременно доходили до ушей жителей Устюгов, и они неизменно удивлялись на людей, и прежде всего на себя: как же это они ничего не заметили? «Да и врут, поди, люди. Подобного в наших краях отродясь не бывало. Отродясь», — говорили они и возвращались к своим заботам и увлечениям.

А забот у них с того дня, памятного для Паши, прибавилось, потому что немало появилось у них увлечений, полезных не только для души, но и для жизни.

С тех пор никто в деревне не хандрил, не буянил и не скандалил. Никто не пил и не болел. А хворые и немощные — исцелились. Все занялись рукоделием — это значит, что всякий нашёл себе хобби или дополнительный заработок в изготовлении игрушек, корзин, лаптей, берестовых кувшинов и ведёрок, в вырезании узорчатых наличников, дверей и ворот, ложек, тарелок и кружек, в уборке и облагораживании территории, в покраске и починке своих — и в помощь другим — заборов и домов, а ещё они немножечко пели песни и ели пирожки под чаёк, кипятя воду в самоварчике с румяной пухлой куклой Варькой наверху.

Идиллия воцарилась и восторжествовала в деревне.

Может, и бред, может, и утопия, но приятный утопический бред! Да и не такой уж бред и не такая уж утопия: вполне успешно так вот жили они не один и не два годка кряду, жили-поживали да добра с детишками наживали.

Например, дед Амвросий проснулся поутру не только с наличествующей на её законном месте ступнёй, но и не обнаружил он у себя в костях никакой ломки. Дед выскочил на улицу как молодцеватый удалец, и лишь по привычке нет-нет да шаркал ногами и норовил опереться на то, что подвернулось под его будто бы трясущуюся руку, — и беззубо оскалился он на раскалённый блин, зависший в небе над вишней. Вскорости Амвросий вспомнил своё прежнее умение — плетение корзин, оставленное им семь лет назад по хвори. Он с трепетом достал нужный инвентарь из бережно завязанных тряпиц. Он с превеликим удовольствием сходил к реке за прутьями ивняка и немедля приступил к занятию. Вареник тоже имел подобную слабость: он давно плёл корзины для забавы и лёгкого дополнительного заработка. Дед Амвросий и Вареник с удовольствием соревновались между собой, а вскорости завели совместный бизнес.

В конце сентября ни с того ни с сего объявился сын Амвросия со всем своим многочисленным семейством, — дед никак не мог нарадоваться трём внукам, ужасно гомонливым и до всего любопытным, за которыми едва поспевала их младшая сестрёнка.

Погостив две недели, сын Амвросия уехал, ничего не попросив, не заикнувшись ни о каких материальных потребностях, наоборот, сам выказал желание, может, чем помочь, хотя бы достать каких редких лекарств, — но дед и отец с недавних пор ни в чём таком не нуждался. Сын обещался навещать, но редко: «Ораву надо кормить! Дело это нелёгкое. А вот жена с детьми может заглядывать чаще — им полезен деревенский воздух». Дед таял душой и подолгу плакал на могилке жены. А потом попривыкся. И с ещё большим рвением он вернулся к плетению корзин, чтобы не только занять руки и успокоить взбаламученное сердце, но и подзаработать лишнюю копейку, чтобы подсобить сыну, да и порадовать в следующий раз каким лакомством или какой игрушкой внучков, а особенно — внучку.

Расцветшая пышным цветом — румяная и сдобная — Люська, не помня никаких приключившихся с нею ужасов, выскочила замуж за весёлого вихрастого парня из соседнего села.

Подруга её, Верка, неожиданно открыв в себе тягу к знаниям, укатила в столицу, искать-добывать своё счастье в её каменных лабиринтах. Она успешно поступила на юридический и окончила учёбу с красным дипломом. В 2005 году она открыла небольшую фирму по оказанию правовой помощи населению, которая стремительно крепла и расширялась.

Толя Куропатов, охочий до куриной жизни, вместе с соседом Степаном Анюковым, пострадавшим из-за собачьей кости от рук загостившегося собутыльника Малафея Лапушкина, занялся резьбой наличников и иных украшений для домов. Вначале они ставили всем желающим в деревне свои узорчатые поделки за символическую сумму, но вскорости вышли на районные масштабы, так что деньга к ним потекла крупная. Впоследствии к ним приезжали, чтобы сделать заказ, из мест настолько далёких, что были они не знакомы двум коренным жителям Устюгов.

Малафей Лапушкин — единственный из жителей деревни, кто не испытал на себе благотворного влияния девы, явившейся из лесных чащ, — получив пятнадцать суток за хулиганство, отсидел из них десять и был отпущен под «честное слово», что впредь подобным промышлять не станет. Некоторое время он сопротивлялся новым деревенским порядкам, но, видя всеобщую непоколебимость, сдался. Принятие нового образа жизни шло для него тягостно, но он сдюжил, и к лету уже был одним из передовых хозяйственников совхоза в Карпино: за наведение образцового порядка в своём коровнике, его удостоили премией и доверили ему ведать всеми тремя совхозными коровниками! Бабы-доярки его зауважали. Марфа Лапушкина, жена его, немножко ревновала к ним, но в целом не могла нарадоваться, глядя на своего муженька, и даже стала величать его уважительно: муж Малафей Кондратьевич.

У Макара Рябушкина осуществилась заветная мечта: он счастливо женился на очень пышной женщине. От её тела приятно пахло парным молоком — это тревожило в памяти Макара какие-то тайные струны, которые он тужился, но никак не мог уразуметь. Он тряс головой, чтобы отогнать наваждение, и, утопая головой между грудей жены, успокаивался.

Миша Туркин, безнадёжно искавший себе жёнку, страдавший от жгучего одиночества, от потребности в собственной семье, наконец нашёл зазнобу, которая не отказала ему и приняла его как мужа, и даже его любила. А он не чаял в ней души: он носил её на руках и всячески баловал.

Фёкла Туркина, мать его, вскорости качала в коляске двойню.

Макариха предала свою козочку Маньку: она разделила любовь, что безраздельно отдавала ей, ещё на пять козочек и на одного козла с боевым нравом. Она спаялась делом и домом, сожительствуя на старости лет, с дедом Ануфрием, ранее от скуки частенько рыбачившим на пруду. Макариха принялась вязать из козьей шерсти всяко-разное бельецо на радость себе и для продажи людям, да приторговывать молочком и козлятами, а дед исправно оказывал ей посильное вспомоществование.

Пятидесятилетний мужик по прозванию Косач превратился в умелого рыбака. Он законным образом вылавливал рыбы столько, что хватало и себе и на продажу. К нему выстраивалась очередь за переимкой опыта и навыков.

Жора, отчим Марины, обожал свою падчерицу, почитал её за дочь, за родимую кровушку. Он всё делал для её блага. Между тем он обустроил-облагородил дом и, к слову сказать, похудел, чем очень гордился.

Бабка и дед Вали зажили покойно — в мире и согласии. И расширили хозяйство — обзавелись они бычком и поросём, увеличили число домашней птицы, задумались о кроликах. Они продавали яичко и мяско, а в сезон — клубнику, огурцы, помидоры и цветы.

Их примеру следовали многие.

Бедолага Лёша, угодивший в яму на рычащей мототехнике, неожиданно для себя и для окружающих окончил последний класс средней школы на отлично и поступил — ещё менее ожидаемо — в морское высшее учебное заведение, метя быть капитаном огромного корабля.

Тимофей — тот мужик, что благополучно выбрался из загадочных ёлок, — больше никогда не заходил в лесные пределы в одиночку, с ним всегда был кто-то — какая-никакая, а охрана и гарантия возвращения.

Лена и Дима Журавлёвы, выведшие Тимофея из леса, испытали новый порыв влюблённости, — они зажили так, словно у них начался второй медовый месяц, — и это затянулось на несколько лет. Они жили как дети, влюблённые в первый раз. Они не раз пытались рассказывать людям о своих невероятных и диких приключениях, но слишком многие им не верили, а иные вели себя так, будто перед ними стоят обитатели сумасшедшего дома, вдруг выбравшиеся на свободу. Те, кто знал о Чёртовых Куличках, допускали возможность подобных событий, но оспаривали действительность произошедшего. «Это только фантазия, галлюцинация», — говорили они. «Может, и так», — отзывались Лена и Дима, не упорствуя. С течением времени они сомневались в бывшем с ними всё больше и больше, и наконец стали считать, что это, и правда, скорее всего были галлюцинации. Они уверовали в это особенно твёрдо, когда узнали от людей много разных подробностей о Чёртовых Куличках.

Никто, кто в тот день — в среду, 23 августа 1999 года — оказался по обязанности или по случаю в Устюгах и стал участником забытых, но действительных событий, никто не был обделён благими переменами, преображающими не только душу, но и тело.

Только начался октябрь, как Паша узнал волнительно-радостную новость: у него будет братик или сестрёнка. Мать понесла в тот день, когда отец, сердясь на сына, бегал к лесу, где трое мальчиков, сидя на пнях-стульях в одних плавках, поедали кукурузные початки, беззаботно щурясь на жарко палящее солнце, а потом успокаивался, дурачась, в объятиях жены.

Где-то в середине октября, когда лес значительно полысел, Паше улыбнулась удача. Наконец-то! Он обнаружил наполовину сгнившую избушку в два окна, покосившуюся, приземистую и замшелую. Но он не был уверен, что это именно та самая избушка.

Паша с трепетом, под невыносимый скрип, отворил завалившуюся внутрь трухлявую дверь — на него пахнуло гнилью и сырой землёй. Внутри было сумрачно. Паша почему-то подумал о затаившемся медведе, который изготовился навалиться на него, чтобы задавить его, а потом растерзать! Медведь станет рвать Пашу на маленькие кусочки и трещать его косточками, ещё хрупкими, формирующимися, которые, наверное, сладкие на вкус… Паша трепетал.

Дверь была рядом с окошками, прорубленными в толстых брёвнах, — они больше походили на амбразуры. Стекол в них не было. Под ними стоял грубо сколоченный стол с одним табуретом. За ним, вдоль глухой стены, была то ли широкая скамья, то ли лежанка. На её дальнем конце был рулон то ли одеял, то ли матраца, а может, и то и то было свёрнуто вместе. Над лежанкой-скамьёй — парочка полок, а на них — несколько металлических ложек, тарелок и кружек. Дальняя от входа половина дощатого пола-настила отсутствовала. Вместо него была лужайка из плотно сбитой земли с пожухшими кучками травы. На ней, справа, росли две молоденьких берёзки, ещё не успевшие обронить листву, а всю левую сторону занимал ствол векового гиганта-дуба… Дуб, пробив крышу, укрывал собою стародавнюю постройку. Паша, подходя, не обратил внимания на это высокое и мощное дерево, горделиво возвышающееся, казалось, позади дома — он так и посчитал, и потому не придал ему значения. А теперь удивлению мальчика не было предела: дуб — в доме, и — сквозь крышу! Это надо же такому случиться! Или так было задумано? Но кем?.. Уж очень всё это походило на жилище той, которую он хотел увидеть снова больше всего на свете… Между двух берёзок был выложен камелёк, вымазанный красной глиной.

Как только Паша попривыкся и хорошенько осмотрелся, ему начала нравиться эта сторожка-избушка, ютящаяся на малюсенькой полянке, среди самых что ни на есть лесных дебрей.

Он два часа сидел за столом, глядя в узкое оконце на неприметную жизнь леса. Он думал о том, что вот так вот могла сидеть и она… в этом убогом жилище, всеми забытая в глубинах леса.

Губы у Паши затряслись, глаза наполнились влагой — мальчику очень сильно захотелось поплакать, а лучше — порыдать, порыдать всласть, в голос! Но он сдерживался.

Чтобы отогнать тоску, отвлечься и развеяться, а за одно и согреться, так как близился вечер, он поднялся и, набрав возле близкого леса валежника, развёл в камельке огонь.

Паша понаблюдал за ним, припомнил незатухающий костёр в их убежище — и заскрипел зубами, заиграл вздувшимися на скулах желваками. Он потянулся к скупому огню — погрел над ним руки, и… отважился — потрогал его, и, конечно, обжёгся.

— Чёрт! Больно.

Он дождался, когда огонь потухнет, и вышел из избушки, потому что уже начинало темнеть, а ему ещё предстоял неблизкий обратный путь. Он окинул грустным взглядом скромное жилище, как бы прощаясь, и пошёл своей дорогой…

Ещё не раз и не два приходил Паша в найденную избу и сидел в ней часами — горевал, вспоминал, представлял, ждал, надеялся, что она вот-вот придёт, объявится.

Но она не шла. Не было её.

Чем дальше шло время, тем увереннее чувствовал себя Паша, возвращаясь в свои, как он уже считал, владения. Он даже сделал там кое-какие запасы провианта.

Бывало, что он пробирался к избе на велосипеде: на сколько это было возможно ехал он по лесным стёжкам-дорожкам, а потом шёл пешком, таща, волоча или катя велосипед. Это было значительно быстрее, нежели преодолевать весь путь на своих двоих. В такие момент он не редко брал учебники и тетрадки, и сидел себе в избушке-сторожке, делая уроки. Или читал какую книгу. А то вымышлял нехитрую игру.

Была осень, и лесная дорога часто была непростой. Пришла зима. Дороги не стало вовсе. Людские же тропки обрывались задолго до нужного Паше места. День значительно сократился. Но мальчик иногда всё же приходил туда — не забывал. Да он и не мог иначе! Его тянуло в это место, он стал зависим от него и от своего вечного ожидания небольшого чуда, которое заключалось лишь в том, что однажды он застанет её, смирно сидящей за столом и смотрящей, как он подходит к домику, или то, как она, тихонько напевая, будет рвать возле домика цветы или какие-нибудь травки, а может, приваживать зверька или букашку-таракашку…

Уже настала весна, и лес зеленел яркой слюдой, когда произошла неожиданная для Паши встреча.

В очередной раз отворив завалившуюся внутрь скрипучую дверь избушки, Паша сразу почувствовал присутствие человека и — насторожился.

Он повернул голову и увидел за столом дряхлую старушку, кушавшую его скромные запасы.

— Здравствуйте, — сказал мальчик.

— Здравствуй, внучек. Ты как тут оказался?

— Это… это моя избушка. Кроме меня здесь никого никогда не бывает.

— Значит, это я твою кашу ем, это я твоим котелком пользуюсь, твоей ложкой и чашкой?

— Ну… да. Кушайте на здоровье!

— Спасибо. Я уже поела. И немножко поспала. Мне идти пора. Спасибо за приют и угощение. Пойду я.

Она взяла клюку-палку, повязалась шерстяным платком, взяла котомку и прошла мимо мальчика в дверь.

— А вы куда идёте?

— Странствую я. Странствую.

— А!.. Понятно, — промямлил Паша. — До свидания.

— До свидания, Паша, — отозвалась старушка, уже входя в близкий лес.

Паша постоял, что-то соображая, пытаясь в чём-то разобраться — в чём-то, что показалось ему странным. Но он никак не мог понять, что именно пробудило в нём подобные скорее чувства, чем мысли.

Он вошёл в избу и уже было закрыл дверь… как, под скрип ржавых петель и трущейся древесины, кровь ударила ему в голову — и помутила рассудок. Он закричал срывающимся голосом:

— Подождите! Где Вы? Не уходите! Подождите!

Паша кинулся за незваной, непрошеной гостьей, догадываясь, что она могла быть не такой уж незваной.

— Где Вы, где Вы? — кричал в отчаянии мальчик и метался по лесу, но старушки нигде не было видно и никто не отзывался на его призыв. — Подождите! Покажитесь! Откуда Вы знаете моё имя? Как Вы можете знать, как меня зовут? Я же Вам не говорил!.. — Паша обхватил себя руками, прислонился спиной к ближайшему шершавому стволу дерева и сполз по нему на землю. Он плакал, приговаривая: — Фея, моя Фея, Лесная Фея Лея, не уходи, какой бы ты ни стала, пожалуйста, не уходи!.. Что же, что же с тобой стало, любимая, незабвенная моя Лея?!

Паша не был уверен до конца, его глодали сомнения, — потому что его сознание, его желания отказывались принимать такой конец, такое завершение всего того прекрасного, что было, и что он успел себе придумать.

Но, чем больше он размышлял в последствии, тем больше утверждался в разумности такого печального исхода и того, что это была именно она.

Паша понимал так: всё плохое, что было на Чёртовых Куличках, в своё время пробужденное поселенцами, по причине принятия ими смерти, истаяло, изничтожившись хорошим, тем, что пробудил Валя, а от него это переняли и не просто поддерживали, а приумножали люди, тем, что явственно выражалось во вдруг засиявших тёмных хлопьях, извлечённых из земных недр через скважину-дыру, пробитую Кириллом Мефодьевичем, — и в конечном итоге этот свет проник в земные недра и окончательно их очистил! А преображённая Сила Чёртовых Куличек впиталась в людей — перешла она к ним, полностью! И таким вот образом жители деревни стали носителями и продолжателями деяний прадедов, ничегошеньки о том не подозревая, и, конечно, ничего из бывшего с ними не помня, но зажили они с тех пор праведно и благолепно — день ото дня, год от года всё ближе подходя к истине… И, быть может, лет через двадцать-тридцать они дойдут до чего-нибудь осмысленного, и всё почуют, и всё поймут, или хотя бы какую-то важную часть величественного целого, или же, незаметно для себя и окружающих, скромно — от человека к человеку — раздадут они приобретённое хорошее, то, что проникло в них тайно, но уверенно, — и пойдёт оно гулять по всей землице-матушке…

Чёртовы Кулички обессилили. Это — факт. Паша понял это сразу — при первом их посещении после грандиозных событий. И Она, Лесная Фея, полностью отдавшись людям, восстанавливая равновесие в их жилище, и лишённая дальнейшей поддержки Чёртовых Куличек, лишилась былой мощи и власти. Вышла из неё сила!.. Лея жила долго. Она была старой — по земным меркам. И потому всё возвернулось, повернулось вспять — она стала старушкой. Той, кем и должна была быть, но от чего уберегалась, пока существовала чудодейственная возможность… и теперь она где-то живёт, ведая старость, а может, уже умерла, растворившись каждым атомом в окружающем мире… Как знать.

А может, то была не она? Может, она всё так же молода и пригожа? Так же творит чудеса? Может, то была её последовательница, приверженица, которая от неё была наслышана о неком мальчике Паше, и тоже умела глубоко чувствовать, и оттого понять-узнать его?!

«Такое могло быть?»

«Могло!» — единым духом отвечал себе Паша.

И теперь живёт Лея в каком-нибудь новом месте, хранит, питает и оберегает его, слушает гул утробы земного шара и ведает его думами и чаяниями. Говорит с другими людьми — с подобными себе. Перекликается с ними, на каком бы краю света они ни были!.. И во всё время она не переставала слышать и чувствовать боль и горечь Паши…

Чтобы утешиться, Паша, в день встречи со старушкой, заглянул на Чёртовы Кулички — нежные деревца стояли невозмутимо, украсившись не менее нежной листвой, и упорно тянулись к небу, — лет через десять это место сольётся с остальным лесом, и станет от него неотличимым… Но Паша всегда сможет безошибочно угадать его бывшие границы, его пределы, и если не сможет приходить, то будет помнить о нём, нося его в своём сердце.

И всё же, как бы там что ни было с Хозяйкой Горелой Горы, Паша ждал её или какой весточки от любого мимо идущего путника, ждал, надеясь и веря, а между тем рос и мужал, смотря на мир заворожёнными, очарованно-дурманными глазами.

 

КОНЕЦ

Будь человеком!

Автору тоже надо на что-то жить, и творить. Для этого, увы, годятся только деньги…