Часть 3 Глава 156

72 (156)

 

Артемий Петрович, лесничий, накануне лёг очень рано, чтобы, хорошенько выспавшись, с утречка обойти три квадрата леса, расположенных на участке, находящемся под его надзором, помечая для последующей вырубки больные, старые и сухие деревья. Собирался он в сторону печально известных так называемых Чёртовых Куличек. Потому-то он и хотел быть во все оружия, то есть с трезвой во всех смыслах головушкой, когда, если таковому будет суждено случиться, его обовьёт своими пленительными сетями тамошняя озорная и шаловливая Фея Лесная. Артемий Петрович ни разу не видел её, но слышал о ней много всякого разного. А вот блуждать — блуждал. Памяти лишался. Иной же раз грезилось ему нечто невообразимое, а то и страшное. Если о том заботилась не Фея, то непременно в том повинны были сами Кулички, на которых он также ни разу не бывал, — в это Артемий Петрович свято верил. Тем более надо было выходить из дома как можно раньше потому, что, чем быстрее тебя захомутает какая ни на есть тамошняя нечисть или сила не божья и не человечья, тем скорее ты от неё избавишься, а значит, умудришься ещё до темноты возвратиться домой, а не станешь лазить по лесу в неспокойный ночной час, когда может получиться хуже прежнего приключение невероятное. Он знал по опыту, что нечисть не водит подолгу, отпускает она скоро. Иное случается до крайности редко, но всё-таки случается, — и после не всякий может поведать о том, что и как с ним было во всё прошедшее время.

Он вышел из своего дома, стоящего на краю леса у города, в пятом часу и прямёхонько двинул к нужным квадратам.

Снабжённый разнообразным пропитанием, вооружённый топориком, с охапкой тряпиц, он не шёл, он гулял по утреннему лесу под чистым небом, предвкушая очередной тёплый денёк уходящего лета.

Достигнув нужного места, он стал выбирать деревья, повязывать их белой тряпицей и наносить на карту их приблизительное местоположение, количество, породу и причину предстоящей валки.

В одном логу, сущем буреломе, ему преградила путь старая берёза: она была надломлена в метре над землёй, и держалась за счёт сущего пустяка. Чтобы не лезть через заросли и не прыгать, не скакать через упавшее дерево, он вздумал поработать топориком — устранить незначительное препятствие, которое удерживало ствол в месте слома, дабы он окончательно лёг на землю. Стук рубки наполнил пробуждающийся лес.

Очнулся от беспокойного сна и мужик, который маялся в заточении среди неведомо как возникших частых елей.

— Люди, люди близко! — горячо прошептал он сухими губами, превозмогая дрожь от утреннего холода и лесной сырости. Он не слышал стука топора, потому что спросонья он был настолько оглушён своей уверенностью в близости людей, что ничего не разбирал, а только твёрдо знал, что надо что есть мочи орать и звать! — Помогите! — закричал он, но крик у него не получился — сорвался он на какой-то непонятный присвист. Мужик прочистил горло, пожевал губами, помассировал щёки пальцами, подвигал челюстью и возопил: — По-мо-ги-те-ееее! Люди-иииии! Помогите, люди, будьте добреньки, не оставьте нуждающегося! Люди-ииии, помо-гите-еееее! По-мо-ги-те!

Артемий Петрович не сразу разобрал человеческий голос за ударами топора и гудением неподатливой древесины, а когда разобрал, приостановился, прислушался. Это был призыв о помощи! Если бы не близость Чёртовых Куличек, Артемий Петрович сразу же бросился бы на выручку. А тут он призадумался — это могло быть происками Чёртового места.

«Ну вот, уже начинается», — подумал он.

Но крик мужчины был очень правдоподобным, и Артемий Петрович не утерпел: плюнул он на бессмысленные предосторожности, потому как, если «начинается», то оно непременно своего добьётся! Он неуклюже перебрался через берёзу и, насколько мог быстро, поспешил на призыв.

«Чёртовы Кулички не стали бы звать в свою обитель. Они от себя всячески отваживают, а не приваживают». — Эта мысль успокоила Артемия Петровича. Он уже не сомневался в том, что кто-то попал в беду, и очень даже может статься, что этот человек оказался в беде именно по причине проделок Куличек.

Артемий Петрович остановился перед широким ельником.

— Кто, кто здесь? — осторожно поинтересовался он. — Отзовись, коли ты — человек! Ау! Кто там?

— Я здесь, здесь я! — донеслось в ответ. — Помоги, добрый человек, выбраться! Не знаю я, как сюда залез. Залез, а выйти не могу. Помоги, спаси!

— Ты чего это там, совсем со всех сторон ёлками обложен?

— Совсем, — сокрушённо откликнулся мужчина. — Помоги!

— И тебе нигде никак нельзя пролезть, что ли? — недоумевал Артемий Петрович, хотя кумекал, что это очень похоже на правду — это всё эти Кулички, будь они неладны! Ведь столь обширного и густого ельника в этом месте он что-то не припоминает.

— Никак не могу. Такой низкий и разлапистый ельничек попался, что нигде не протиснешься. Здесь бы топориком поработать, да только откуда же ему у тебя взяться… Беда. Как же быть-то, а? — Мужик по ту сторону приуныл. — Может, ты сбегаешь домой — на помощь позовёшь или сам с топором вернёшься, а?

Артемий Петрович соображал, прикидывал, как и где рубить, а потому рассеянно невпопад отозвался:

— Да-да…

— Что «да»? Ты сбегаешь? Не сочти за труд, ведь я здесь околею. Помоги, пожалуйста, век не забуду, что хошь для тебя сделаю!

— Зачем бежать, куда бежать?! — опомнился и не понял лесничий.

— За людьми, за топором, — растерялся мужик в ельнике и решил, что попал на не слишком сообразительного, а может, и того хуже — на скаредного умишком человека.

— Топор у меня имеется. Я — лесничий, обход делаю.

— А!.. Это превосходно, превосходно! — обрадовался мужик. — Руби же скорее, вытащи меня, я тебя отблагодарю!

— Да не талдычь ты под руку, я соображаю.

— Ты не уйдёшь? Ты меня не бросишь?

— Никуда я не денусь, пока тебя не вытащу. Сиди спокойно.

— Ну, хорошо. Это хорошо, — проговорил мужик и умолк.

Но вскоре опять позвал спасителя, испугавшись тишины, подумав, что тот всё-таки, вопреки обещанию, ушёл.

— Да здесь я, здесь. Никуда я не уйду.

— Хорошо. Спасибо, друг! Ты не молчи, ты говори со мной, так мне легче, спокойнее. Знаешь, а тут вчера вечером ходили волки и выли!

— Да откуда же им здесь взяться-то… — проговорил себе под нос Артемий Петрович.

Предварительно надев рукавицы, входящие в его обязательное снаряжение, и обвязав их верёвками, тем самым накрепко соединяя их с рукавами тужурки, так же обвязав штанины, плотно прижав их к голенищам сапог, он заправился, подпоясался, покрыл голову платком, специально для того носимым, крякнул, сказал: «Эхма, ну, с богом!» — и стал не столько рубить, сколько обламывать топором сучья.

Умело, ловко и проворно работал лесник, так, что через двадцать минут, пройдя метров пятнадцать, он уже мог, не повышая голоса, разговаривать с мужиком, которого, как выяснилось, звали Тимофеем. «Можно просто Тима», — не столько разрешил, сколько попросил Тимофей.

— Хорошо, Тима. А я — Тёма, Артемий. Как ты тут… ух!.. ночь скоротал, не озяб?

— Жуть как холодно! И страшно. Хотя после было не так страшно. Я понял, что раз мне отсюда не выбраться, значит, ничему до меня не добраться. Пускай хоть тем же волкам!

— Каким волкам, Тима? Ух… Нет здесь никаких волков. Уж лет тридцать минуло, как видели последнего волка.

— А вчера были, — обидчиво прогнусил Тима. — Я слышал их вой! — Тима упёрся.

— Может, то были одичалые собаки?

— Вот ещё! Я что же, не отличу собаку от волка?

— А ты знаешь, как воет волк?

— Нет. Но я знаю, как воет собака!

— Дикая? В лесу?

— Нет. Но…

— Вот то-то и оно, что «но»… Ух… упрел… Ну, что, Тима? Вот я тебя и вижу! Давай-ка я прокину тебе топорик по земельке, а то мне далековато приходится оттаскивать ветки. Теперь ты сам поработаешь, ладненько? Тут остался пяток веток — как-нибудь управишься, а я пока отдышусь.

— Тут не пяток, а целый десяток, не меньше!

— Ну, ты уж не дерзи! Не елозь, а давай-ка, лови топор и принимайся за работёнку!

— Ладно, ладно, ловлю…

— Вот и умничка.

Тимофей, получив несколько глубоких уколов еловыми иглами, содрав в паре мест кожу на пальцах, оцарапав бок, прорубил для себя «оконце» — и выбрался-таки на божий свет здоровеньким и можно сказать, что толком неповреждённым.

— Ну, спасибо тебе, Артемий Петрович! Спасибо, что выручил! Пропал бы я без тебя. Как меня угораздило туда забраться? Ума не приложу!

— Бывает, — сухо отозвался лесник. — Давай-ка, мы с тобой выйдем на полянку, которая вот тут, близёхонько, и посидим, погреемся под солнышком. Оно вот-вот должно выглянуть. Отдохнём маненечко, обсохнем и перекусим. Ты, небось, голодный как волк?

— Типун тебе на язык, старый ты хрыч Петрович, — добро и с иронией сказал Тимофей и приобнял Артемия Петровича за плечо. — Нашел, кого поминать. Ведь того гляди явятся! Что тогда делать-то станешь, а? Ха-ха…

— Залезу в твою нору и стану отмахиваться топором!

Оба рассмеялись.

Они похватали пожитки и отправились к поляне. Они разложились на ней лицом к востоку. И солнышко не заставило себя долго ждать: мужики ещё не осушили по первому пластиковому стаканчику за благополучное избавление, как оно окрасило их лица жёлтым светом, и согрело щедро расплёсканным теплом.

— А-ах, — выпив из стаканчика пятьдесят грамм спирта, выдохнул Тимофей. — Как хорошо-то, как прекрасно жить на свете!

— Ты закусывай, не стесняйся объесть. Бери огурчик, помидорчик, колбаску, хлебец — закусывай, а я по второй налью.

— Спиртик у тебя чистый, как слеза ребёночка, как вот та роса на траве.

— Не разбавляю, не имею такой дурной привычки, когда иду в неизведанные края.

— Ха-ха! Да тут же дом близёхонько, под самым бочком, что на печи у жены.

— Рядом-то он рядом, да места здесь всё запретные, неугомонные — всякого я повидал, всякое пережил, да-ааа, — мечтательно проговорил Артемий Петрович и подал Тимофею стакан.

— Ну, вздрогнем, — сказал Тимофей, — за неведомое и необъяснимое, за всё чудесное и необъятное, что восторгает и пугает, но оставляет желанные воспоминания!

— Вздрогнем, — согласился лесник.

Кто-то где-то закричал.

— Смотри, кричат, — сказал Тима.

— Ага, кричат, — согласился Петрович.

— А чего кричат?

— Наверное, помочь надо?

— Ты думаешь?

— А чо?

— Не знаю…

Двое мужчин замолчали.

— Кричат, — напомнил Тима.

— Кричат, — не отрицал Петрович.

— А чего хотят?

— Зовут и откликаются.

— Значит нашлись?

— Значит нашлись.

— И мы им не нужны?

— Стало быть не нужны.

— По третьей? — предложил Тима.

— Не откажусь, — отозвался Петрович.

Он и она выбежали на поляну.

Они встретились на её середине и долго целовались, обнимались, кружились и говорили всякие ласковые, нежные слова.

Двое мужчин смотрели на них от своего привала и возмущались, морщась, чрезмерными слащавостями, невольными свидетелями которых они стали, — и запивали это дело спиртом и заедали солёным огурцом.

Лена и Дима Журавлёвы, насладившись встречей, обратили внимание на двух мужчин — и дружно рассмеялись. И подружились с ними. Они не отказались от угощения и немножечко перекусили, а затем вместе направились по домам, где каждого поджидала собственная жизнь.

— Поглядите, какой замечательный день начинается! — сказала Лена, когда их настрадавшаяся, натерпевшаяся за прошедшую ночь троица выбралась из леса и посмотрела на открывшийся город. Артемия Петровича с ними не было: он остался в лесу, чтобы завершить начатое дело.

После появления Журавлёвых, Артемий Петрович перестал мучиться дилеммой, как поступить с Тимофеем, наотрез отказывающимся самостоятельно идти лесом домой: провожать его до города, на сегодня безвозвратно прекратив выборку непригодных деревьев, или настаивать на том, чтобы он понапрасну не боялся, и смело шёл один? Лена с Димой сделали этот выбор за него: они приютили Тимофея в своём любезном и любовно настроенном обществе.

— Какой? — не согласился Тимофей. — Такой же, как позавчера. Чем тот был хуже? Али лучше? Скажите-ка мне!

Лена прижалась к Диме и ничего не ответила непонятливому мужчине, грязному, до сих пор перепуганному, да к тому же пьяному и чужому.

А Тимофей думал о том, что всяк день хорош по-своему, и солнце здесь ни при чём… лишь бы не было волков, безвыходности и беспомощности! Думал он так про себя, а сам завистливо косился на влюблённых голубков — на Диму и Лену Журавлёвых.

 

Продолжить чтение Эпилог

 

  Поддержать автора