Часть 3 Главы 148-155

64 (148)

 

Люди были в полукилометре от Марата. А между ними стоял восторженный и ошеломлённый Валя. Он пожирал глазами женщину, которая только что беседовала с Маратом, а теперь осталась одна, и, немножко постояв, она двинулась в его сторону.

Валя не заметил Марата и дымчатого призрака, прошедших мимо, — он всем сознанием принадлежал Лесной Фее!

Люди, когда исчез Смерч и опало то, что в нём носилось и кружилось, подвинулись вперёд, за всё так же позвякивающим и светящимся колокольчиком Кирилла Мефодича, потому что Кирилл Мефодич шёл, чтобы быть ближе к своему господину Вале. Теперь же люди, как и Валя, впились глазами в нагую женщину с длинными льняными волосами, освещённую месяцем, бликами хлопьев и каким-то своим внутренним светом. Люди не понимали всего, что происходит, но они поняли, что это куда как более грозная и властная особа, нежели Валя или его подручный Кирилл Мефодич. Они готовы были слушать её и подчиняться ей: теперь она — их божество, их повелительница!

Человечки-призраки, появляясь из-за ближайших деревьев, подходили к людям и бесцеремонно всовывали свои невесомые прозрачные кисти рук в их ладони, и увлекали людей в обратный путь — к Устюгам.

Всё больше людей разворачивалось и удалялось, образовав неразлучную пару с хрупким маленьким существом неведомого происхождения.

Люди возвращались домой. Каждому досталось по провожатому, который направлял и успокаивал своей близостью, наводил на них покорность и безразличие, а хворых вылечивал.

Люди шли в ночи по лесной дороге и ни о чём не думали — ничто не омрачало их расслабленных, но измождённых после долгого и трудного дня, просветлённых лиц.

Они шли как околдованные, как во сне, и с каждым шагом их дом становился всё ближе.

 

65 (149)

 

Она подошла к Вале.

Сонм разнообразных чувств и эмоций накрыл и поработил мальчика: нагота и близость восхитительной милой девушки, её волшебное происхождение, его предыдущие поступки, его скверные, эгоистичные, ничтожные и скаредные мысли, устремления, его отчаяние и страх, беспомощность и нравственная хлипкость, её взрослость и его детство, её всемогущество и его жалкие воровские потуги в управлении частичкой, малой толикой окружающего мира — всё разом навалилось на Валю.

— Тебе не о чем волноваться. — Она была само Очарование, само Волшебство… Мальчик трепетал, таял под её зоркими жёлто-зелёными очами, проникающими в самою душу, в самые отдалённые, тайные уголки его сознания. — Не бойся, всё уладится. Дай мне руку.

Как только Валя коснулся её, в глазах у него померкло, в голове что-то звякнуло, лопнуло, отдалось в ушах, и разом оборвалось, ухнув в пятки, налив их свинцовой тяжестью, — скопилось в них, разрослось, разбухло и ринулось дальше — вглубь, вниз, в земные недра. Валя ощутил лёгкость во всём теле, а голова у него сделалась свежей, ничем не обременённой — ни одной мысли, ни одного воспоминания, ничего!

Она смотрела на него внимательно.

Он увидел её глаза — и окончательно вынырнул из необычного очистительного транса.

Она безмятежно перевела взгляд на последних людей, уходящих в паре с маленькими человечками-призраками, — с лесными духами? Валя обратился в том же направлении.

Они — мальчик и девушка — с умилёнными лицами наблюдали за людьми, уводимыми из лесной черноты… и, не разъединяя рук, тронулись за ними следом.

 

66 (150)

 

Всё это время Паша находился возле восточной кромки леса.

Уходя, она сказал:

— Пока побудь здесь.

Он наблюдал, как она удаляется по полю, в которое превратились, некогда густо заросшие, Чёртовы Кулички, к Горелой Горе, где виднелась фигурка Марата. Он видел, как в один миг куда-то пропала, испарилась её длинная рубаха, а её чёрные, смоляные волосы обернулись льняными и значительно удлинились, тут же закрыв её голое тело сзади до колен. Паша дивился и недоумевал, зачем она это проделала? Он чувствовал незначительную толику ревности, ведь он первым нашёл её, он говорил с нею, слушал её, лежал на её мягких коленях, а теперь она раздаёт себя всем, открыв себя для всех! Это мнилось мальчику чрезмерным откровением перед совершенно  незнакомыми людьми. Ему думалось, что, так как он был первым, он имеет на неё некоторые права. И права эти куда значительнее, чем та доля ответственности перед людьми, из-за которой, быть может, она решилась на такой немаловажный поступок. Поэтому, если бы она спросила у него разрешения, он запретил бы ей такое излишнее откровение. Он не усматривал в нём необходимости, и уж подавно не считал, что сейчас люди испытывают потребность в подобных вещах. Паша ревновал. Но оставался на месте.

Переговорив с Маратом и отпустив его от себя, Лея ушла дальше, и от этого Паша вовсе почувствовал себя покинутым и забытым.

Паша не выдержал и ослушался!

Он побежал, чтобы догнать её. Он не знал, сколько ему надлежало находиться на месте, и это его успокаивало, потому что этим он сможет оправдаться, если она возмутится его поступком.

Когда Паша достиг Леи, она уже шла вместе с Валей, взяв его за руку. Запыхавшийся, вспотевший Паша вцепился в её свободную руку, надеясь, что она без порицания примет его нечаянное возвращение.

Она сжала его ладонь без слов, невозмутимо, и они — уже втроём — продолжили путь в Устюги, замыкая нестройную колонну людей, где каждый шёл рука в руке с дымчатым призраком-духом.

 

67 (151)

 

Ещё не было полуночи, когда деревня, по-прежнему украшенная летающими хлопьями-светляками, снова обрела жителей, в одночасье покинувших её по принуждению, а не по собственной воле. Но вернулись жители не одни: они привели с собою неведомых существ. Или это существа вернули людей под крыши домов? Так или иначе, а деревня ожила, хотя никто из возвратившихся не проронил ни единого слова.

Существа-призраки ведали обо всём. Они верно заводили каждого в его дом, провожали до кровати, укладывали в постель и накрывали одеялом — люди сразу же засыпали, а бестелесные духи растворялись, оставляя их покойно почивать без сновидений.

Лея передала руку Паши одному из духов. Паша посмотрел на неё печально, не желая расставаться, зная наперёд, что это — навсегда… Она была непреклонной, а существо тянуло Пашу к его дому.

— Не уходи, — жалобно прошептал мальчик.

— Не могу. У меня ещё много дел. Прощай, Павел. Прощай… — Она не медлила. Она повернулась и повела домой безвольного Валентина.

— Прощай, — простонал Паша, готовый расплакаться.

Существо снова настойчиво потянуло мальчика за руку, и он уступил.

В доме, в своей постели мирно спали мама и папа. Паша позволил довести себя до кровати и выпустил руку призрачного духа леса, — или чью-то душу, поселившуюся в лесных чащах и пробужденную необходимостью и по воле Леи?

— Я сам, — сердито сказал Паша.

Он разделся и забрался под одеяло.

— Уходи!

Но существо не уходило. Оно стояло у изножья кровати и покачивалось, как от лёгкого утреннего ветра. Оно испускало бледный свет и упрямо смотрело на мальчика, а за окном плавали хлопья-снежинки.

Паша засмотрелся в его наивные, несколько навыкате, большие глаза… и позабылся сном.

Существо померкло — то ли исчезло, то ли растворилось, соединившись с сумраком ночи.

Паша спал. Так же спал и Марат, уложенный духом-призраком. И спал Валя, которого укладывала в кровать, поправляла ему подушку и накрывала его одеялом сама Лесная Фея — девушка из леса, назвавшая себя Леей.

К двенадцати часам ночи, к секунде, когда начинает разбег новый день, вся деревня — Нижние и Верхние Устюги — спала и не видела снов.

 

68 (152)

 

Жора, отчим Марины, сидел на корточках в лещине — в орешнике — и трясся от холода, не решаясь вернуться в дом, где всё ещё мог находиться Валя. Ему очень хотелось выпить. Он грязно ругался, едва ворочая синими губами, и — оглядывался, вслушивался… и опять ругался. И начинал покачиваться ванькой-встанькой, потом останавливался и тянулся руками к стопам ног, чтобы хоть как-то их обогреть, а затем, снова упрятав ладони в подмышки, возобновлял покачивание, чтобы тоже хоть как-то отогнать холод. Его бил озноб. Зубы стучали. Он засыпал.

Из темноты орешника выделился белёсый сгусток.

Жора решил, что у него начались галлюцинации, — он замер.

Рука маленького призрачного существа коснулась его предплечья. Жора — подскочил, и вздумал было кинуться наутёк, но вокруг были стволы орешника, — они не позволили ему удрать, они его остановили, вжавшись ему в спину, затёкшую от долгого сидения.

Существо-призрак ухватилось за его трясущиеся пальцы левой руки — и в тот же миг Жора расслабился, и тут же согрелся… и бесконечно доверился существу.

Оно потянуло его за собой. Оно проводило его домой и уложило в постель.

Ничего не выпив, ничем не полечившись, Жора уснул. Он спал здоровым сном на мягком матрасе под тёплым одеялом. Ему ничего не снилось, так что ночь пролетела для него как одно мгновение.

 

69 (153)

 

До самого утра в пределах деревни кипела бурная деятельность — это духи-призраки, под незримым руководством своей наставницы и повелительницы Лесной Феи Леи, устраняли все следы проделок мальчика Вали.

Между тем Лея лично нанесла визит Туркиным, наведалась к деду Амвросию, занялась Олегом Шутилиным, посетила место общего захоронения — Лёши Кравцова и представителей милиции с работниками скорой помощи, — заглянула к Проскуриным, к Рыжему Фомке и ещё в пару-тройку мест.

Последним местом её ночных забот в Устюгах была разрушенная автодорога — там, где нашла приют под упавшими соснами основная масса людей в милицейской форме. Из леса, со стороны кладбища, в этот момент появилось около двух десятков призрачных духов — она была благодарна им за помощь.

Когда со всем было покончено, она взошла на западный угор и задумчиво посмотрела на Устюги, над которыми продолжали плавать жёлтые звёздочки — это было красиво, и удивительно даже для неё, и — печально…

За деревней, у противоположного края леса всё ещё извергались из земных недр хлопья. И были они теперь не тёмными, потому что зажжённые Валей хлопья не могли не затронуть и самого их источника. Вначале этот фонтан, бьющий из земли, освещался лишь в своей вершине. Но процесс развивался, и всё более низкие слои хлопьев перенимали свечение… и вот оно проникло в тёмную дыру в асфальте, и стало распространяться всё дальше и дальше в неведомые земные глубины… — так было несколько часов назад, а теперь…

Лея смотрела на этот столбик жёлтых искорок, и он стал затихать, пропадая… когда его не стало, дыра в земле замкнулась, а росшие за ней деревья, успевшие уже порядочно вымахать, зачахли — и повалились они на асфальт.

Огоньки-хлопья над Устюгами один за другим затухали, распадаясь, — деревенский пейзаж всё больше напоминал себя прежнего.

Небо на востоке посветлело. Пропало несколько звёзд. С час назад спрятался за горизонт месяц.

Лея в последний раз взглянула на окрестности деревни с высоты западного склона и скрылась в лесу.

Больше её никто никогда не видел.

 

70  (154)

 

Над Устюгами расплескалась нежная голубизна чистого неба — начинался новый день.

Было свежо и вольно.

Был ранний час.

Было тихо, словно мир затаился и чего-то или кого-то ждёт.

 

71 (155)

 

5 часов 12 минут утра.

Те, о ком уже давно все забыли, — но от этого они не переставали быть и жить, — мытарились по лесу, украшенному обильной росой. Они мокли, зябли, но продолжали искать друг друга.

Это были Дима и Лена Журавлёвы.

Дима, после того, как с дуба слетела сойка, так и не отважился спуститься на землю, потому что он сразу же увидел в зарослях промелькнувшую тень… и снова… тень… — волки! Они рядом! Дима трепетал.

И вот на западе вырос неизвестно из какой материи сотканный, невиданный для здешнего климата не то вихрь, не то смерч. Он встал сплошной стеной и упёрся в неспокойное небо, взбаламучивая, трепя, рвя, всасывая облака, затягивая их в своё колоссальное горло. Он был столь велик и так близко, что Диме захотелось как можно скорее спуститься со своего насеста и пуститься наутёк, но рядом, наполняя лес, шастали волки, ища новую поживу.

Смерч свирепствовал в каких-то двух сотнях метров от него, насыщая пространство воем, скрежетом, треском, шорохами. Ветер трепал дуб, на котором сидел Дима. Это пугало Диму. Он крепился, и не двигался с места, надеясь на то, что до него смерч всё же не доберётся. Но более этого он содрогался каждой клеточкой своего тела, когда думал о неведомой участи, постигшей его жену.

«Где она? Что с ней сделали хищные звери?»

Но, нет! Он не хотел знать ответа. Он боялся его больше остального.

Надо, во что бы то ни стало надо было заставить себя, одолев онемевшие члены, как можно скорее начать её поиски. А он медлил. Потому что понимал он, что, если волки рядом, что, если они охочи до человеческой плоти, ему не жить. Как он тогда поможет Лене? Он видел, он очень хорошо видел, на что способны волчьи пасти. Он хорошо рассмотрел учинённую ими расправу над глупыми зайцами.

«И как же легко они тащили Лену!»

Время шло. Дима замёрз. Он ополоумел от бездействия, от дум, от трусости, от устрашающей близости неимоверного столба смерча, бестолково и упрямо совершающего оборот за оборотом, всасывая небо.

Темнело.

На траве уже нельзя было различить алые пятна крови, где заячьи души распрощались с хрупкими заячьими тельцами: следы волчьего пира стали бордовыми, и вскорости совсем исчезли — их укрыл вечерний сумрак. Милостивый сумрак. И злобный, ненужный сумрак близкой ночи.

«Как искать Лену? Что можно увидеть в приближающейся черноте? — думал Дима. — Надо было не трусливо сидеть на ветке, а идти по следу, оставшемуся от её волочения. Трус, трус! Поганый трус! Вот ты кто. Дрожащая тщедушная тварь! Где твои волки? Когда ты их видел в последний раз? И видел ли? Их давно нет! Они забыли о тебе думать».

Дима, засидевшийся в своём высоком убежище, с превеликим трудом спустился, и порадовался почве под ногами.

Он внимательно изучил каждый кустик, каждое деревце там, куда уволокли Лену.

«Бесполезно, — подумал он. — В такой темноте и при таком шуме, ничего не увидишь и не услышишь… Да и, ради бога, перестань же ты трястись! Это сейчас ни к месту. Ищи Лену. Хотя бы то… то, что от неё осталось… ищи куски одежды. Её волокли, следовательно одежда цеплялась за сучья и корни — рвалась… Эх, фонарик бы мне!»

«Надо кричать, звать…»

«Волков?» — тут же спросил он у самого себя.

«Ну… пройдись, осмотрись…»

«Да их уже давно нигде нет! Они испугались смерча, и подались куда подальше».

«Эх, ты! Сидел столько часов и не докумекал до такой очевидной, такой простой вещи».

Когда Дмитрий Журавлёв понял, что звери давно подались прочь от разбушевавшейся стихии, так же, как они гурьбой убегают от лесных пожаров, его мысли тот же час выстроились в очередь и потянулись одна за другой, будто по уже разобранным, заранее выданным им на руки номерам. Дима узнавал себя прежнего, и это ему нравилось. Он выпятил грудь, поправил одежду и направился в том направлении, куда более трёх часов назад уволокли его жену.

«Я даже не заметил, как пролетели эти три часа», — удивился он и потряс головой. Он решил, что от напряжения, свежего лесного воздуха и хронического недосыпа трудоголика, он задремал.

— Ладно, не моя вина, я не нарочно, я не хотел, так вышло, так получилось, я иду, всё нормально, что можно, то сделаю, что произошло, то уже произошло, ничего не переменишь… Но, если бы ты пошёл раньше… Отстань! Не дёргайся! Что теперь-то?

Он надеялся на чудо и готовился к худшему.

Он осторожно начал звать, выкликать жену.

Ни одно живое существо, влекомое его голосом, себя не проявляло.

Тогда он начал кричать во всю мочь, во всё горло.

Время шло. Совсем стемнело.

Поиски не давали результатов. Голос у Димы садился. Во рту у него окончательно пересохло, в голове помрачилось — мысли снова путались. Смерч, оставшийся далеко позади, бушевал.

Была половина десятого вечера, когда Диме показалось, что он заметил какое-то движение среди утопших в темноте стволов деревьев — не то тень, не то смещение некоего объекта, который всегда был у него перед глазами, но не опознавался в общей лесной массе как нечто обособленное. Дима всмотрелся — не различить ничего!

Позади что-то хрустнуло.

Он резко обернулся, едва не упав, зацепившись за тугой травяной жгут.

«Волки! Волки! Волки!» — панически повторял рассудок.

Кровь застучала у него в висках, перед глазами поплыли красные круги.

И опять сзади — лёгкий бег по лесной подстилке и вроде как кто-то тоненько засмеялся!

Дима, не разбирая дороги, бросился через кусты.

Смех не отставал, казалось, что он — всюду: то спереди, то с одного, то с другого бока слышал Дима издевательское хихиканье неведомого гостя, составившего ему компанию в ночном лесу.

Было понятно, что это не волки.

«Волки не умеют смеяться, не так ли?»

Дима устал бежать.

Он плюнул на всё и вся и резко остановился.

«Будь, что будет», — посудил он и настроился ждать развязки.

Его окружили огоньки. Они блестели и переливались разными цветами, как крошечные бусины, сделанные из драгоценных камней, но подвешенные в черноте ночного леса.

Дима не знал, чем объяснить подобное явление: может быть, он так устал, что у него рябит в глазах, или это с ним дурачатся те, кого не может быть, а именно, тайные жители леса?

«Леший. Или бабка-ёжка. А может, болотная кикимора. Или какая-нибудь иная лесная нечисть… даже не вспомню, что бывает ещё на свете…»

Пять сосен, стоящих перед ним, шевельнулось.

«Как? Как это? — не понял Дима. — Такого не бывает!»

У каждой сосны появилось по две ветки, которые были всё одно что неправдоподобно гибкие и длинные руки, — ветви задвигались, заколыхались, застучали, соударяясь. На одном стволе сложилось и выступило — выдавилось — грубое лицо. Оно зашевелило бровями, раскрыло рот. Корни дерева поднялись из земли и как щупальца осьминога заколыхались, неся туловище деревянного великана к насмерть перепуганному Димке Журавлёву.

И послышался старческий голос:

— Кто ты такой, чтобы нас тревожить?

Как полоумный кинулся Дима туда, откуда прибежал.

Лесные великаны оживали по мере его быстрого продвижения. Им не было нужды его преследовать, потому что они были везде.

Зачем же он бежит, куда он хочет скрыться, если они — всюду? — этого Дима не знал, но он ничего не мог с собой поделать: мозг давал команды телу без ведома хозяина, и оно подчинялось, неся Диму вперёд, а куда — это не важно!

Дима снова был вынужден остановиться: перед ним стоял старичок-сморчок-боровичок, не больше метра, сам как пень корявый и прямоугольный, обросший с ног до пят волосами, очень похожими на мох, и был обвешен тиной и сучками. В руке он держал факел — свет был нетвёрдым, блуждающим, — а вокруг шевелились кусты и двигались деревья.

— Куда спешишь, дружище? — задорно, очень юным голосом, спросил старичок. — Может, я тебе чем-нибудь пособлю-помогу, а?

— Да… д-дедушка, помоги. — Дима смирился с происходящим и вступил в разговор, посудив, что этим он сможет что-то прояснить, а то у него уже появилась крайне обескураживающая догадка: он, от горя и страха, сошёл с ума! К тому же Дима порадовался, что хотя бы с кем-то, кто, хотя бы как-то похож на человека, можно поговорить. — Ищу я жену свою… может, ты где-нибудь её видел, знаешь, куда мне пойти, где я смогу её найти? Помоги, будь ласков, дедушка!

— Помочь? Хи-хи… Оно, конечно, хи-хи… можно. Иди во-он туда, всё по этой просеке. Там ищи свою зазнобу. Только тихонечко иди, чтобы деревца не серчали. Уж слишком ты бегаешь и орёшь, как бы это сказать, горласто и суматошно, что ли?

— Хорошо, дедушка. Спасибо, дедушка!

Там, куда указал дедок, деревья расступились, давая проход Диме, и вроде как походил тот путь на давно проложенную просеку.

— Только я не дедушка. Я внучок его, — сказал дедушка. — Я ещё маленький, а дедушка мой старенький, дряхленький — вот он и выслал меня, чтобы тебе пособить: тревожный ты, баламутный, всю тину со дна озёрного поднял, да так, что лягушки стали задыхаться и выбираться на сушу… а там так ужасно расквакались, так ужасно… терпежу нет их слушать… Беги туда, беги, человечишко… — сказал не то пень, не то дед и погасил факел в водице между кочек бережка лесного озера, невидимого для Димы.

И кромешная темень сильнее прежнего сомкнула мир вокруг Димы до его частого дыхание и гулко бьющегося сердца. Ни зги не стало видно, хоть глаз коли. Дима испугался, что не найдёт указанной просеки. Он пошёл на ощупь, осторожно, с вытянутыми руками, шаря ногами. Через минуту глаза у него привыкли, и он различил шевеление лесных громил, создавших просеку. Они тянули ветви-лапы к Диме, норовя ободрать, уколоть, заграбастать, пленить его! И, хотя Дима сжимался в комочек, — так ему чудилось, — они легко бы его достали — они были так близко… но они этого не делали. Между тем травы, которые Дима без разбора мял своими ногами, жалостливо попискивали-постанывали и шептались, осуждая его тяжёлый неуклюжий шаг.

Шёл Дима с полчаса, а то и больше. Конца и края не было видно живой просеке. Кричать, звать Лену, он не решался, помня наказ юного старичка-пенька, существование которого наглядно и более чем убедительно подтверждало устрашающее шевеление леса и его неприветливый гул. Порой Дима различал среди этого гула отдельные слова, а иной раз — целые фразы, — и всё вокруг говорило о нём, всё осуждало его напрасный труд и удивлялось тому, что никак нельзя его облапить, зажать в крепких объятиях.

Донёсся пронзительный волчий вой. Заухал филин.

Если бы Дима мог, то он испугался бы. Но пугаться больше того, чем уже было, не представлялось возможным. Он и без того дурел от страха. Да так, что уже успел распрощаться со здравым рассудком, посудив, что он выберется, если выберется, из этой передряги непременно поседевшим, трясущимся и лишённым ума.

Где-то там, впереди, куда так долго и упорно, несмотря ни на что, шёл Дима, откликаясь на первый одинокий вой, сразу целая свора, волчья стая, затеяла ночную перекличку, а затем затянула одну общую заунывную песню.

Дима, нахохлившись, сжавшись, упрямо шёл.

Вой был подтверждением того, что он на верном пути — там их волчье логово, туда они утащили зазнобу Димы, там она ждёт своего вызволения из страшного плена… или там её косточки

Дима впал в отчаянное беспамятство и ломанулся напролом — скорее вперёд!

Лес вздрогнул, заколыхался. Просека стала смыкаться.

Дима не замечал ничего! Его сознание помутилось — он рвался к гибели, он дозрел! Это — его последний бой! Лучше смерть, чем сумасшествие! Тем более что он уже сошёл с ума! Как же иначе объяснить то, что являют ему глаза и слух?

В запальчивости Дима не заметил того момента, когда всё переменилось: гул, шум и вой исчезли, лес обрёл обычный вид, на небе показались звёзды, и среди них плыл золотой месяц. Было тихо и — прекрасно.

Налетев на дерево, расшибив нос, губы и лоб, Дима брякнулся на спину.

«Ну, вот и всё! — подумал он. — Пришёл мой час. Сейчас меня пронзят и раздавят пеньки с корягами…»

Но ничего не происходило, — во всяком случаи, он ничего не чувствовал, только рот заполнился привкусом железа, и было солено.

«Очень знакомый вкус… Вкус крови, — понял Дима. — Вот и всё. Это моя кровь и это мои последние мгновения жизни».

Над ним мигали звёзды.

«Вот и мураши перед глазами. Звёздочки поплыли. Силы меня оставляют…»

Он лежал, созерцал чистое небо и остывал после многоминутной гонки.

И холод отрезвил Диму — прояснил его мысли и успокоил чувства.

«Я жив? — удивился он. — Чистое небо?! Это — не мураши? Это — настоящие звёзды, космические странницы? Или так говорят о кометах?.. Кроны… кроны деревьев тихие. Они не движутся, не шевелятся, не шумят, качаясь. Всё прошло? Всё позади? Но, что это было? Что со мной такое было? Бред или правда? Я — жив… и вроде как в здравом уме…»

Дима поднялся, рукавом ветровки отёр лицо от крови, отплевался, сорвал какой-то травки, пожевал, выплюнул и машинально пошёл, придерживаясь прежнего направления.

Но лес был обычным, то есть сплошным — определить какое-либо направление у Димы не получалось, никакие линии, вроде просек, ему не помогали, не вели к намеченной цели. Дима начал блуждать… Так он промаялся несколько часов. Усталость косила его с ног.

Он немного передохнул и снова пошёл, пошёл наугад — куда-нибудь, лишь бы идти. Он возобновил призывы, выкликая имя жены, и его голос был чужим для тихого леса, но никого не тревожил — ни одной птицы не поднялось с ветвей, не прыгнуло ни одной белки. Дима вымок, перемазался грязью, продрог, но он шёл и звал Лену.

Небо посветлело — приближался рассвет…

Лена лежала без движения. Она помнила о том, что можно избежать участи тот же час быть растерзанным хищным зверем, если притвориться мёртвым. Но лежать было неудобно: что-то больно давило на спину. Она терпела. Время шло. Она стала замерзать, а руки и ноги у неё занемели.

Не слыша волков, которые притащили её и бросили на дно какой-то ямы, она наконец решилась открыть глаза…

Яма была ничем иным, как воронкой, оставшейся от бомбы — если судить по ровным краям, — упавшей во Вторую мировую войну. Волков не было.

Лена глубоко задышала. Осторожно перевернулась на живот, поднялась на четвереньки и поползла к краю воронки. Выглянула: на значительном удалении от неё и друг от друга сидело три волка. Четвёртый волк вышел из-за деревьев прямо у неё на глазах, и присоединился к одному из сидящих. Ни один из охранников не смотрел в её сторону. Но они были здесь! А значит, они были озабочены ею, как своим трофеем, — они его охраняли! Её не порадовала такая классификация, по которой выходило, что она — всего лишь завтрак, пускай и припасённый для особого случая.

«Я — чей-то завтрак! Что же делать?»

Лена сползла на дно ямы-воронки, расчистила место, сгребла побольше травы и листвы, улеглась, стараясь повторить прежнюю позу. Стало куда как удобнее и теплее. Глаз она не закрывала — она следила за краем ямы, ожидая прихода волков. Спустя долгих-долгих пятнадцать минут показался один лесной хищник. Волк задумчиво и печально, каким-то собачьим глазом, посмотрел на неё и, ничем не заинтересовавшись, удалился. Она ждала, не зная, как быть, что предпринять, на что надеяться, как сопротивляться. Томительные минуты нехотя, но таяли. Не менее часа лежала она, ожидая. Волки не появлялись. Тогда она надумала предпринять новую вылазку, чтобы разузнать обстановку.

Лена медленно подобралась к краю ямы — и не увидела ни одного своего охранника!

Она долго всматривалась в лес, крутила головой, щурила и расширяла глаза, но ни одного волка так и не увидела. Это наблюдение длилось ещё с добрый час.

«Сколько они меня тащили? — припоминала Лена, мечтая о бегстве. — Долго. Минут десять. А направление? Не знаю. Они часто останавливались и менялись. Так что с направлением я запуталась. К тому же от страха время для меня могло, как растянуться, так и замедлиться,… Что же мне делать? Бежать куда-нибудь подальше или искать мужа, возвращаться к нему, чтобы он не тревожился, не искал меня? С ним тоже могло что-то произойти… Могло? Могло! Если он поспешно кинулся за мной в лес. Бедный Дима. Он, бедненький, и ведать не ведает, что со мной. Мерещится ему, наверное, самое ужасное».

Она ещё с полчаса провела в ожидании. Волки не показывались. Тогда она выбралась из ямы и пошла, как она полагала, к Диме.

Но она ошибалась. Она не приближалась, а удалялась от Димы, в тот момент по-прежнему сидящего на дереве. Быстро темнело. Лена осмелела и стала усердно звать Диму. Но никто не откликался. Тогда она предположила, что ошиблась с направлением, и повернула в обратный путь, стараясь как можно точнее его вспомнить, чтобы выйти к яме-воронке и начать всё сначала, — когда она добралась до ямы, было совсем темно.

Всю ночь Лена блуждала. Ничего особенного она не услышала и не увидела. Она звала, не переставая звала мужа. А с половины одиннадцатого вечера она могла наблюдать за чистым небом с ярким месяцем. Она не раз хотела бросить поиски и идти к людям, но в ночи она не была уверена в точности направления, а потому каждый раз откладывала своё возвращение до утра, до времени, когда на небе повиснет солнце — по нему она как-нибудь да выберется, распознав, где находится нужный ей юг. Где юг — там речка Дулька, и неподалёку дом, её и мужа родной дом, там дети — семья, а значит, конечно же, как же иначе, счастье!

Когда небо стало светлеть, она, измотанная и замёрзшая, вновь вышла к знакомой яме. Недолго думая, она спустилась в неё и, улёгшись на ранее заготовленную подстилку, задремала, нет-нет да вздрагивая от переутомления, пережитого потрясения и тяжёлых видений…

Во сне её звал чей-то голос.

Она не сразу узнала его, потому что он очень изменился — его меняли расстояние, лес и надсаженность. И всё же это обязательно должен был быть её муж — её Дима! Это он зовёт её. А это значит, что он ищет её! Он — где-то рядом…

— Дима, Дима, я здесь, здесь… — прошептала она, выбираясь из дурманной дрёмы.

— Дима? — удивилась она, поднимаясь. — Ди-ма-ааа! — закричала она и, спеша, суетно, полезла из ямы. — Дима, Дима, я здесь! Ди-и-ма-аааааа! Йа-ааааа зде-еееееесь!..

Лена спотыкалась, загребала воздух руками — бежала, бежала на голос мужа.

— Лена! Ле-е-на-ааааа! Йа-аааааа слы-шу-уууу те-е-бя-йаааааа!

Они встретились на той самой поляне, где вечером, забравшись на крепкий дуб, наблюдали за страшной жизнью зверей.

Лена выскочила из леса на противоположной стороне поляны от Димы. Увидев друг друга, они рассмеялись, искренне обрадовавшись, наконец испытав облегчение. Они бежали навстречу, смеялись и кричали. Слёзы наполняли их опухшие и красные глаза. Они встретились. Он загрёб её в охапку, приподнял и закружил, целуя, лобызая её лицо. Слёзы размазывали грязь, скопившуюся на их коже, и они ещё больше пачкались, но это их не волновало, они не обращали на пустяки внимания, они, как влюблённые дети, впервые испытав разлуку, поодиночке пережив невзгоды и вновь воссоединившись, радовались чистым нежным чувством, пылали и цвели лилейной теплотой, упивались, наслаждались ею.

— Лена, Леночка, милая моя голубка, ты цела, невредима, я так тебя всюду искал, так искал, так переживал, и не мог найти, не знал, что с тобой!..

— Дима, Димочка, это ты, ты, мой дорогой, любимый, желанный. Где же ты был, где скитался, где поранил-ушиб свою головушку, свой лобик, драгоценный ты мой?!

— Радость моя, я никогда, никогда не подозревал, что до такой силы люблю тебя! Ласточка ты моя поднебесная, крошка-крохотулечка, бедненькая, как же тебе было страшно и одиноко! Никогда не отпущу тебя от себя!

— Больше никуда от тебя не уйду, даже если потащит меня в свою берлогу медведь! Вырву ему глаза, исцарапаю нос, выкручу уши и обдеру шерсть, а останусь с тобой, царь мой, герой мой, жизнь моя!

Они жались друг к другу. Обнимались жарко и трепетно. Они целовали всё, всё лицо своей любви. Кружились в танце и приветствовали поднимающееся над лесом солнце.

 

Продолжить чтение Часть 3 Главы 156

 

  Поддержать автора